Попрощаться с жизнью и не умереть. Истории выживших после диагноза «рак»
В первое воскресенье июня во всем мире отмечают День выживших после рака. Впервые его отметили в 1987 году в США, позитивный праздник понравился людям в других странах. Его отмечают и в России, в которой ежегодно онкологические заболевания выявляют примерно у 600 тыс. пациентов. Хотя само слово «рак» по-прежнему продолжает вселять ужас, 50% онкобольных излечиваются от недуга.
«Когда посмотрел на снимок, понял, что изнутри меня уже что-то захватывает», «Я задумалась над похоронным платьем: у меня не было никакого, потому что люблю брюки», «Видя, как болеют и умирают молодые, я понимала, что мне не так страшно: дети не маленькие, и прожила я хорошую жизнь. Отчаяния не было. Может быть потому, что я верующий человек», — так описали читатели «НеМосквы» свою реакцию на поставленный онкологами диагноз.
Одни попрощались с жизнью и стали смиренно ждать конца, другие сразу же приняли решение бороться. Те и другие выжили, находятся в стойкой ремиссии и рассказали «НеМоскве» свои истории.
«Ехала в автобусе, смотрела на людей и думала, они будут жить, а я — неизвестно»
В начале февраля 1996 года Валентина принимала душ и обнаружила уплотнение в груди — не больше вишневой косточки. Хотелось не обращать внимание, но вокруг знакомые женщины то и дело говорили, что что-то у себя в груди находят. И шли к врачам. 45-летняя Валя пошла тоже. Хирург отправил к онкологу, тот велел раздеться, достал шприц и взял вытяжку из той самой вишневой косточки. «У вас не доброкачественная опухоль» тут же сказал он. Так молодая женщина узнала, что у нее рак.
Дочь Вали рассказывает, что мама пришла домой, легла и несколько дней ревела вместе с бабушкой. Чуть позже, когда удалось пробиться через департамент к врачам, ее взяли на лечение.
— Мне повезло, «косточка» выросла у меня почти под кожей, а не внутри груди. Чуть-чуть глубже была бы — я ее бы не нашла и умерла. Вокруг таких историй было много: женщины не выщупывали себя, и я не выщупывала. Так, случайно задела, — вспоминает Валентина. — Это была первая стадия рака. Повезло страшно. В то же время болела моя соседка, очень эффектная женщина. Она отказалась удалять грудь. Боялась, что мужчины перестанут смотреть. Перестали — умерла.
В конце февраля женщину уже положили на операцию. Решили убирать грудь секторально. Но когда Валентина проснулась после наркоза, одной груди у нее не было.
— Врач решил убрать всю. Моей соседке убрали секторально грудь — она мучалась долго, ничего не заживало, гноилось. У меня гноиться было нечему. Но тогда меня это не смущало. Я страшно хотела жить: дочь первокурсница, мама — пенсионерка. Помню, как я ехала в автобусе, смотрела на людей и думала: вы будете жить, а я — неизвестно. Может быть, это мои последние дни.
Лучевая терапия была курсом: одна до операции и еще пять после.
Наблюдалась в онкоцентре Валентина пять лет. Соседки по палате добились инвалидности, Валя не стала. Только сходила в специальный магазин — ортопедический, где среди протезов лежали специальные бюстгальтеры с вкладышами. Для тех, у кого не было груди.
— Пять лет отстояла на учете и ушла. К врачам не ходила, каждый год не проверялась. Только меняя поликлиники, все время объясняла терапевтам, что за операция у меня была. Единственное, что делала из рекомендаций — разгоняла лимфу в руке: нарушился лимфоотток при операции. И ела белокочанную капусту — врач сказал, что это мой лучший друг.
После операции, просидев без работы несколько месяцев, Валентина устроилась в департамент здравоохранения. Новенькая молодая женщина вызвала ажиотаж среди мужской половины. На любых праздниках ее звали танцевать.
— День медработника. Я в красивом сером костюме. Мужчины приглашают, я соглашаюсь, но танцую на огромном расстоянии. Не дай бог кто-то близко приблизится — грудь-то твердая, вкладышей тогда не было. Все мы насыпали крупу, чтобы создать объем. А потом уже появилось все специальное: у меня даже был купальник с вкладышем. Но все равно неудобно: прятала шрам, смотрела, чтобы ничего не было видно. Иногда дочь или подружки подавали знаки, что отсутствующая грудь показалась.
Весной 2023 года Валентине внезапно позвонили из поликлиники и пригласили на обследование к онкологу. Впервые за 27 лет.
Валентина собирается сходить.
«Дела мои были совсем плохи»
Подписчица «НеМосквы» Светлана прислала свою историю. Публикуем ее полностью.
«У меня лимфома. Генерализованная, неходжкинская, с 2014 года. Тогда мне было 50 лет. Видя, как болеют и умирают молодые, я понимала, что мне не так страшно: дети не маленькие, и прожила я хорошую жизнь. Отчаяния не было. Может быть потому, что я верующий человек.
Лимфома сейчас хорошо поддается химиотерапии. Мне поставили сразу 4 стадию, прошла более 30 курсов. В течение 3 лет капали „химию“ каждый месяц. Я живу в небольшом городе Приморского края. Обыкновенный простой врач назначил капать основной препарат „Ретуксимаб“ каждый месяц, а не раз в три месяца, как говорили краевые врачи. Спасибо этому онкологу в поликлинике, который назначил правильное лечение.
Никогда раньше нечем не болела. Организм достаточно здоровый. У меня в медицинской карточке были только записи о медосмотре. Я чувствовала себя неважно, сильно похудела, но работала до самого отпуска. В отпуске пошла в поликлинику, болезнь не сразу определили. Лимфома тяжело определяется. Химию переносила неплохо. В ремиссии я с 2019 года, получила I группу инвалидности. Ее дали, когда дела мои, казалось, были совсем плохи… Как я тогда расстроилась!
Сейчас я работаю. С 2022 года — по специальности. Прошла медкомиссию, работать разрешили. Всегда буду благодарна нашим городским врачам. Лечили бесплатно, никаких денег никто не вымогал.
В любой ситуации никогда не надо отчаиваться и думать о плохом. Надо стараться опираться на то хорошее, что может найти каждый человек. И надо помогать тем, кому тяжелее — этому меня научили родители. Стараюсь об этом не забывать. Здоровья всем и всего самого хорошего!»
«Застрял между „жизнь закончена“ и „жизнь продолжается“»
Марк прочел в «НеМоскве» заметку «Не спешите себя хоронить» и тут же вспомнил события 6-летней давности. Как прощался с жизнью, как быстро и внезапно все осталось позади. Он рассказал об этом сам и попросил опубликовать реальные имена врачей, которые диагностировали это орфанное (редкое) заболевание и оперативно избавили от смертельной болячки.
Лет 20 назад у Марка обнаружили узел на щитовидной железе, мужчина периодически проходил обследования — узел не увеличивался. В 2017 году сделал очередное УЗИ и по глазам врача понял, что ничего хорошего ждать не стоит. Марку было 47.
— Когда посмотрел на снимок, понял, что изнутри меня уже что-то захватывает. Незадолго до этого я общался со своим эндокринологом Анной Невольниковой из рядовой московской поликлиники №220, она удивительным образом дала мне направление на редкий анализ, который показал наличие орфанного заболевания — медуллярного рака щитовидной железы. Его трудно диагностировать и тяжело лечить. Даже не каждый онколог понимает, что это за заболевание. Специалистов по нему у нас крайне мало, — объяснил собеседник.
Сначала до него «не дошло». После биопсии стало точно понятно: рак и рак редкий, страшный. Пошёл пешком по Москве, и минут за 20 пережил все стадии посттравматического синдрома от отрицания до принятия. Рассказал одной близкой подруге — стало легче, твёрдо решил лечиться. Рассказал второй — та заплакала в голос.
Марку быстро выделили квоту в Клинику высоких медицинских технологий имени Н.И. Пирогова СПбГу. Операцию сделали менее чем через 3 недели. Оперировал профессор Илья Слепцов, специализирующийся на медуллярном раке.
— Лег в клинику в пятницу, в выходные пошёл гулять по любимым местам Санкт-Петербурга. Я прощался с этими местами, прощался с жизнью. Постригся, зашёл в любимый бар, чуть не белую рубашку надел на операцию. В понедельник прооперировали, во вторник уже свободен, — вспоминает Марк. — Хотя операция была серьезная, шла часа три с половиной.
Казалось, все позади, «но тут-то и началось самое главное». Года два мужчине не могли подобрать гормонально-заместительную терапию, и он то спал, то бодрствовал почти сутки напролет. «Отсеял» много друзей, потому что вдруг перестал понимать, зачем он общался с неинтересными людьми, у которых нет своих мыслей, есть только телевизор. Ему подумалось, что не стоит тратить на них время и силы. Еще был друг в Санкт-Петербурге, которого он попросил прийти вечером после операции. Чтобы просто рядом кто-то был. Друг не пришел. Только лет через 5 Марку удалось из него вытянуть причину: тот не хотел расстраиваться, не желал видеть больничные интерьеры и друга в послеоперационном состоянии. Предпочел ни о чем не знать.
Марку подобрали терапию.
— Но я перестал себя чувствовать в жизни, я оказался не там, не тут, между сущностями. Я не ушел «туда», но и не вернулся в жизнь, и это странно. Еще первые годы постоянно испытывал страх от того, что болезнь может вернуться. Каждое обследование — отдельное испытание, — вспоминает собеседник.
Марк шестой год в ремиссии. С благодарностью вспоминает хирурга, с удивлением — ситуацию, о которой рассказала врач в поликлинике. Буквально вслед за ним это редкое заболевание диагностировали еще у одного пациента. Он отказался лечиться со словами: «Нет у меня никакого рака! Сейчас вы меня разрежете, тогда я точно умру». Марк просил врача уговорить того пациента, чтобы тот позвонил ему, поговорил об операции, о ремиссии. Ничего не вышло. Жив ли мужчина из соседнего дома, неизвестно.
Сейчас Марк работает. Он жив. Иногда только приходится менять дозировку препаратов. Марк советует всем попавшим в такую ситуацию начинать лечение, не откладывая. И уж точно не заниматься самовнушением типа «нет у меня никакого рака».
«Я все же не на кладбище»
Подписчица «НеМосквы» Екатерина рассказала свою историю лечения и знакомства с людьми, отрицающими существование онкологических заболеваний, либо приписывающих раку фантастические причины возникновения.
«„Вы пока не убивайтесь, но, вероятно, это онкология“, — такое я услышала от гинеколога в 39 лет. Как-то пережила поход в онкодиспансер, повторные анализы, громадные очереди, в которых лысенькие женщины в платочках и со впавшими глазами делились друг с другом народными рецептами зелий от рака. В кабинете у мужчины-онколога крепилась ровно до того момента, как он задал какой-то вопрос. Я что-то прошелестела в ответ и залилась первыми слезами. „Все не так плохо“, — попытался успокоить он, но ни хрена не получилось.
Он выдал направление на госпитализацию, я должна была прибыть в больницу через две недели. За это время раза по два перестирала и перегладила все белье, наготовила на роту, расписала мужу правила приготовления картошки и макарон, а также очень подробно ценные указания по уходу за собакой и приготовлению ее каши на потрохах. Я задумалась над похоронным платьем: у меня не было никакого, потому что люблю брюки. Выбрала фотографию, которую муж должен был присобачить на могильный памятник. Я так увлеклась, что удивилась окрику мужа: „Ты что, совсем идиотка, что ли?! Тебе в дурку, а не в онкологию!“. Как можно кричать на смертельно больного человека?
В больнице как-то все изменилось. Я проходила курс радиотерапии (некоторые процедуры были очень болезненными), волей-неволей разговаривала с соседями по палате и этажу и открыла для себя другой мир. Многие женщины считали, что совершили какой-то грех, и Бог их покарал. Другие не хотели говорить о диагнозе родным, даже мужьям: „Бросит, потому что я теперь порченная“. Одна повторяла, что это какая-то ошибка, у нее не может быть „рака по-женски“, потому что „спала всю жизнь только с мужем, налево не ходила“.
Некоторые посещали ближайшую церковь, при этом люди из деревень удивлялись, почему в областном центре такие свечки дорогие. „Ох, как же быть?“, — любопытствовала я. „Завтра пораньше встанем, к заутренней пойдем“, — отвечали они. Этот мир был удивительным — далеким, древним, от него веяло кострами, бубнами и чанами с кипящей смолой. При всем этом дамы (и господа с этажа, конечно же) верили, что красное вино „изгоняет из организма излишки радиации“. „Изгнание“ происходило по пятницам и субботам перед большим телевизором в холле, под „Поле чудес“ и другие познавательные передачи.
В этом дурмане и осознании нереальности происходящего я не заметила, как подошел день выписки. Дальше было не смешно и не просто: панические атаки, бессонница и сонливость по очереди, почему-то отечность, вялость, давление, головные боли, пришла и не собирается уходить метеозависимость, выедающая мозг мантра: а-надо-было-вовремя-радиацию-изгонять.
Спасает мой позитивный онколог, к которому я уже восьмой год хожу на обследование. На причитания о „совсем разболтавшемся организме“ он неизменно отвечает: „Сейчас со всем разберемся по порядку, начнем с главного: мы все же не на кладбище?“.
Не на кладбище. Поэтому прошу, заклинаю женщин всех возрастов: проходите обследования у гинеколога хотя бы раз в год. После 40 и два раза в год не помешает. И даже если „ничего не болит“. У меня тоже ничего не болело. И — да: в онкологию попадают монахини и дамы легкого поведения, спортсмены и прогульщики уроков физкультуры, молодые и пожилые, жители „вонючих“ городов и отдаленных деревень с „упоительно чистым“ воздухом. Попасть в онкологию не стыдно. Стыдно из-за темных предрассудков не попасть туда вовремя».
Изображения сгенерированы нейросетью
