Время на прочтение: 23 минут(ы)

Eсть такая идея, что российские законы всегда были очень болезненными для еврейских подданных. Ничего подобного, на самом деле все менялось во времени. В тот момент, когда евреи стали подданными Российской империи, то есть во время раздела Польши при Екатерине II, русское законодательство о евреях оказалось сверхлиберальным и более прогрессивным, чем всё, что было до этого известно вообще всей Европе. В частности, именно Екатерина записала своих новых еврейских подданных в русские сословия, то есть в мещане, ну или, если кто богатый, то в купцы. И это была колоссальная революция. Потом на те установления, которые были блестяще прогрессивными для своего времени, наложили уже в XIX веке кучу всяких ограничительных законов, но поначалу это было всё совершенно не так.

СТУДИЯ: Всё-таки ограничения наложили еще в конце XVIII века, о котором говорит научный сотрудник Центра «Петербургская иудаика» Европейского университета в Санкт-Петербурге Валерий Дымшиц. Именно при Екатерине появилась так называемая черта оседлости – еврейским подданным, жившим в присоединенных губерниях на было запрещено селиться за их пределами. Эти ограничения тоже со временем менялись, но сама черта оседлости просуществовала до 1917 года. Это подкаст «Дальше мы сами». Меня зовут Андрей Аллахвердов. Здравствуйте.

Конечно, евреи были не единственной частью населения Российской империи, ограниченной в своих правах. А антисемитизм существовал далеко не только в России. Но все равно: существование черты оседлости – одна из весьма неприглядных черт империи. Но мы говорим о самоуправлении, и оно было в этой части страны. Как оно было организовано и как менялось со временем. Об этом рассказывает научный сотрудник Центра «Петербургская иудаика» Европейского университета в Санкт-Петербурге Валерий Дымшиц.

ВД: Значит, ситуация очень простая. В иудаизме, так же, как и в исламе, кстати, не существует идеи разделения между светским правом и каноническим правом. В некоторой перспективе можно сказать, что иудаизм это не столько религия, сколько правовая система. То есть регулирование повседневности, отношения между человеком и человеком, человеком и обществом, все, что называется там, не знаю, имущественное, административное, гражданское, уголовное, брачное, наследственное, какие еще бывают отрасли права, это все регулируется религиозным законом. Пока существовали традиционные еврейские общины где бы то ни было, минимальным условием их проживания было не избавление от какого-то национального гнета, а требование судебной автономии. Потому что судебная автономия – это и есть минимальные условия отправления культа. С другой стороны, вот это самоуправление и автономия еврейских общин в высшей степени устраивало любую центральную власть, потому что община платила налоги. И это было очень важно, потому что в мире победившего феодализма, никто никому налоги не платил. Феодал был обязан королю за держание, за землю не налогом, а службой. То есть, живых денег в казну было всегда очень мало. А вот евреи платили налоги. За то, что их права, их жизнь, их имущество охранялись центральной властью. Гораздо проще и приятней собирать налоги не с лица, а с общины. А как она внутри себя этот налог раскладывает, с кого она берет больше, с кого меньше, у меня голова не болит. Да, в какой-то момент вся эта история начинает приходить в противоречие с формированием современного, модерного, абсолютистского государства, где государство имеет в виду докопаться до каждого отдельного человека, превратить его в налогоплательщика, превратить его в солдата, когда у нас есть призывная армия, там и так далее. Поскольку Российская империя по многим причинам в смысле модернизации сильно запоздала, то и в Российской империи эти процессы шли с большим опозданием в смысле ликвидации еврейского самоуправления. Кагал, то есть еврейское самоуправление в Российской империи, был упразднён Николаем I, но по факту самоуправляемая община, хотя с некоторыми изменениями просуществовала вплоть до эпохи великих реформ, то есть до Александра II, когда Россия свернула наконец со средневековых рельсов на путь более или менее модерного капиталистического развития, что привело к тому, что такого рода архаическая община стала не устраивать не только государство, но и самих членов общины, потому что каждый человек захотел в этом мире капиталистической инициативы попробовать свое собственное счастье, как-то выйти из-под опеки коллектива. Вот, тогда, собственно, это все и начало трещать окончательно по швам. 

Из книги Ехезкеля Котика «Мои воспоминания»

Каменец принадлежал помещику по имени Осеревский. Он был старым холостяком и бывшим польским полковником со времён ещё до первого восстания. Крепостных у него было до пяти тысяч. Вокруг Каменца было у него очень много владений, в том числе и сам город. Ещё он имел пятнадцать миллионов злотых. В Каменце ежегодно каждый платил помещику налог за площадь, занимаемую его домом, никто также не смел купить ни пива, ни водки, кроме как у помещика. К этому существовали ещё разные налоги: на соль, на кожу – одним словом, всё, что нужно человеку для жизни, облагалось налогом. И умный Осеревский так много тянул по контракту с жителей, что в этом смысле Каменец был наверно единственным в своём роде городом.

ВД: В чем смысл существования вот этих малых городов в Речи Посполитой, которые потом по наследству достались Российской империи – того, что называлось местечками. Местечко – от польского «место», город, местечко – городок. На самом деле, это совершенно не про размер, это про правовой статус. Местечко – это частновладельческий город, который стоит на частной помещичьей земле. И, так сказать, за факт своего существования жители этого города помещику – это, как правило, какой-нибудь польский магнат – платят специальный поземельный налог, который называется «чинш», от латинского ценз. Налог платят только те, у кого есть недвижимость. Если вы живете на съемной квартире, вы не платите налог. Соответственно, у вас есть сословие полноправных налогоплательщиков, которые называются «бааль байт», то есть домовладельцы. Вот они и обладают, собственно, субъектностью, правом голоса. Если взять, скажем, самую устойчивую средневековую республику в Европе, которая с огромным трудом, но всё-таки сохранила республиканский строй – это Венеция, второй самый большой город средневековой Европы, – на самом деле, полнотой политических прав в этой республике обладали главы тысячи лучших семейств, патриции. В сущности, еврейская община была устроена примерно так же. Сообщество полноправных мужчин избирало кагал, то есть общинное самоуправление. Само слово «кагал» значит «община». Кагал – это 12 человек, выбранных от лучших людей города, которые назывались «парнасим», то есть, старосты, или председатели. Каждый такой парнас назывался «парнас ходеш», от еврейского слова «ходеш», то есть месяц – помесячный староста. Имелось в виду, что главой общины, главой исполнительной власти является один из 12 кагальных, и каждый месяц они ротируются. Естественно, это бесплатно, это из чести всё делалось, из статуса, из престижа. Кагал должен был решать массу всяких вопросов: общественное благочиние, приглашение городского раввина, содержание благотворительных учреждений – ну, чем любая городская власть занимается. Но самое главное, центральный вопрос: кагал должен был раскладывать налоги, с тем чтобы эти налоги передавать и центральной власти, и землевладельцу, за что, собственно, эта община будет жить-поживать, и её не будут обижать. Когда Николай I распространил рекрутскую повинность на своих еврейских подданных – до этого евреи в русской армии не служили, – появился ещё один очень страшный налог – натурой: нужно было выбирать молодых людей, сдавать их в солдаты, на 25 лет. Понимая, что этот молодой человек никогда уже не вернётся, его никто больше никогда не увидит.

Вообще говоря, изучение еврейского самоуправления чрезвычайно поучительно, потому что еврейская община в Восточной Европе в том виде, в каком она просуществовала примерно до середины XIX века, это такие маленькие средневековые самоуправляемые республики, типа какой-нибудь Флоренции или Господина Великого Новгорода, только очень маленькие. Средневековая республика была всегда цензовой демократией в том смысле, что не все жители города обладали полнотой политических прав, то есть активным и пассивным избирательным правом. Туда не попадают женщины, естественно, уже минус 50 процентов. Те, кто недавно приехал, поселился, не имеет за собой права давности. Ну и самое главное – есть внутренняя сословная граница.  По существу перед нами олигархическая республика. Это несколько, так сказать, лучших семейств, которые контролируют  жизнь города. А если мы посмотрим на историю всех средневековых республик европейских, за исключением как раз Венеции, то мы увидим, что они, что называется, все плохо кончили, все превратились в монархии. Все до одной. Была республика Флоренция, в какой-то момент – бах, и мы видим, что она превращается в наследственное владение Медичи. Кто такие Медичи? В общем, обычные горожане, банкиры, ну, богатые горожане. Таких было много. Но в какой-то момент мы видим, что Медичи становятся великими герцогами тосканскими, в общем, европейскими монархами, роднятся с европейскими королевскими домами  То есть путь олигархической цензовой демократии всегда заключается в том, что она вырождается в тиранию. Я слово «тирания» использую безоценочно: не в том смысле, что тиран это плохой человек, а в том смысле, что это человек, который единовластно правит, подчинив себе демократические институты. И что очень важно, такого рода единовластный правитель всегда приходит к власти с опорой на беднейшие  слои населения. Если мы посмотрим на исторические документы, мы увидим, что в конце XVIII веке, к началу XIX, не все, но большинство этих кагальных структур, формально сохраняясь, выхолащиваются и превращаются в пустой звук, хотя терминология вся сохраняется. Например, оказывается, что во главе общины один человек, парнас ходеш, то есть староста на месяц. При этом «дольше века длится день» – этот месяц длится всю жизнь. Он пожизненный парнас ходеш, и он оставляет эту должность с тем же названием своему сыну.

Перед смертью реб Вельвель послал за исправником и попросил, чтобы тот взял помесячным старостой на его место умного и честного человека, который сможет вести город, и назвал при этом несколько умных хозяев. Исправник, который, как видно, уже обратил внимание на деда, сказал:

«Я бы хотел сделать помесячным старостой твоего сына, Арон-Лейзера, хоть он и очень молод. Он мне нравится».

«Оставьте в покое моего дорогого сына. Должность эта трудная. Сколько человек ни старается, ничего не выходит. Все его ненавидят». […]

Через несколько дней помесячный староста умер. […] Наутро исправник послал за дедом, которому в то время было двадцать восемь лет, и предложил ему отцовское место. Дед отказался наотрез. […] Но исправник настаивал на своём:

«Послушай же, – объяснял он деду, – у меня нет никого другого, кроме М., вашего кровного врага. Если он станет помесячным старостой, семья ваша от этого пострадает».  […] Брать должность было смертельно горько, не брать – тоже плохо. Долго думали и обсуждали, наконец решили, что надо брать. […] Исправник, с обычной для того времени сердечностью поцеловал его в голову и пожелал успеха в новой должности. Тут же приказал созвать совещание в городе и… выбрать Арон-Лейзера, сына бывшего помесячного старосты. Город его «выбрал» и даже с большой радостью. Он нравился людям за ум и энергию.

На что это опирается, собственно говоря? Еврейское самоуправление существует постольку, поскольку оно решает фискальные функции в пользу нееврейского начальства государственного, помещика и так далее. Если у вас олигархия, то вы собираете эти налоги, естественно, не с олигархов – дураки они, что ли, платить, – а со среднего класса и беднейшего населения, то есть вы делаете налоговую    базу как можно шире. Если у вас тирания, то вы делаете очень простую вещь, вы дерете этот самый налог с тех, кто стоит на социальной экономической лестнице на одну ступеньку ниже вас. Во-первых, вы освобождаете от налогообложения беднейшие слои населения, они страшно радуются и за вас – в огонь и в воду. А во-вторых, вы все время подрываете экономическое благополучие сильных людей с тем, чтобы они вас случайно не свергли и сами не заняли бы ваше кресло. Да, в XVIII веке в этих местечках были римские нравы, когда там глава общины выкатывал бочку водки на площади, поил бедных, допустим. Как какие-нибудь римские императоры. Они не то, чтобы там Светония на ночь перечитывали. Просто механизмы одни и те же.

СТУДИЯ: Вы говорите, что было 12 человек парнасим, и один из них стал фактически тираном, месячным правителем на все времена. А каким образом он отстранил всех остальных от власти?

ВД: Ну, во-первых, те источники внешней власти, от которых очень много чего зависело, то есть внешняя государственная администрация и помещик. Им было удобнее и приятнее иметь дело с одним человеком, а не с какой-то коллегией. Второе. С середины XVII века еврейское население Восточной Европы вступило в полосу бедствий. Вторая половина XVII века в польской историографии называется «Потоп», потому что само существование польского государства было поставлено на грань уничтожения. Очень относительная стабилизация начинается только к началу XVIII века, и то потом часть территории Польши становится театром военных действий во время Северной войны, потом в Украине в середине XVIII века бесконечные крестьянские восстания, королевская власть всё время слабеет. Государство из сильного, богатого и хорошо управляемого превращается в то, что называется failed state, что и заканчивается, собственно, разделами Польши. Понятно, что в этих условиях бесконечных набегов, резни, погромов еврейские общины очень сильно беднеют. А налоги, которые они должны платить в разные места, никто не отменял. И время от времени в каждой общине находится успешный, сильный, богатый человек, который говорит: а давайте я за всех заплачу налог. В обмен на то, что вы в мою пользу передаете всю свою политическую субъектность. Это такой стандартный механизм. Более того, в древнерусском государстве было две республики – Новгород и Псков. На этом статистики не построишь, а тут речь идет о тысячах очень похожих случаев, где мы можем видеть закономерности.

В случае обиды со стороны помещика, еврей шёл к помесячному старосте и тот передавал его жалобу исправнику. И как бы это ни было, по понятным причинам, трудно, но делалось всё, чтобы у помещика чего-то добиться. Оттого, что прадеда ценило начальство, он и у помещиков имел определённое влияние. Сам он имел с ними мало контактов, никаких особых дел с ними не вёл, кроме случаев, когда приходилось о чём-то просить помещика за евреев. Тогда он ехал к помещику, и это обычно помогало.

В доме у него стоял шум от людей, по большей части бедняков. […] Люди эти были ему всецело преданы. Зато большие хозяева его смертельно ненавидели – за его резкость и за то, что драл с них столько денег, сколько хотел.

Городской раввин был мудрый еврей, к тому же прадед ему достаточно давал на жизнь. И он советовался только с раввином, постоянно заходившим к нему на чай. И можно сказать, что в тот период был в Каменце порядок и евреи жили более или менее мирно. Помесячный староста реб Вельвель, сын Арона, был наверное самым лучшим и самым честным.

Такого рода управление, неважно, носит оно олигархический или тиранический характер, очень сильно связано с двумя внешними ключевыми факторами. Первое – это власть помещика-землевладельца, потому что вся экономика вот этой старой Польши и преемственно Западного края Российской империи – там ничего не изменилось с точки зрения управления, когда эти земли вошли в состав империи, – зиждилась на откупной аренде. То есть, кто-то брал в аренду у помещиков все его феодальные регалии. Барщину, оброк, доходы с мельницы, с реки, с леса, с прудов, мостовую пошлину и самое главное, конечно, право пропинации, то есть производства и реализации спиртного. Это приносило самый большой доход. Помещику всегда было приятнее получить всю сумму доходов со своих владений сразу и налом, и дальше уехать с этими деньгами в Варшаву, в Париж, в Петербург и вообще говоря, в этой грязи не болтаться. И понятно, что помещику было очень удобно и приятно иметь дело с одним главным арендатором, который дальше со всем этим будет уже разбираться, чтобы у меня голова не болела. И всегда такой управляющий арендатор был еврей, конечно, там без вариантов было. То есть, как правило, вот этот тиран, он же и был тем человеком, который был главным арендатором и имел дело с землевладельцем. Это один источник. И, если мы говорим уже о Польше, о западном крае Российской империи, там была еще одна фигура. В соседнем уездном городе сидел капитан-исправник, который представлял Российскую империю в ее, так сказать, полицейской функции и в функции исполнительной власти. И который, как правило, с этим одним олигархом жил десятилетиями, так сказать, душа в душу, охранял его полномочия, использовал свой собственный полицейский аппарат для того, чтобы подавлять потенциальных бунтовщиков, и был, естественно, насквозь коррумпирован. Это даже взяткой не назовешь, просто шли постоянные платежи в его широкий полицейский карман. Интересно, что после того, как Николай I упразднил кагал, следующей формой взаимоотношения с государством стала фигура сборщика налогов. Он так и назывался, сборщик налогов, это была официальная титулатура. Попросту говоря, по согласованию с местной властью, с тем же самым капитан-исправником, назначался один человек, который отвечал за сбор налогов вот с данной еврейской общины. То есть вот это уже к тому времени по факту выродившаяся цензовая демократия, превратившаяся в такого рода тиранию, была просто узаконена государством.

Он был помесячным старостой два с половиной года, пока эту неограниченную власть не отменили. Помесячный староста не был уже ответственным за весь город лицом и получил новое имя – сборщик, который должен был собирать все налоги для казны, и за это тоже не он был ответственен, а город. Арон-Лейзер не хотел быть никаким сборщиком. Опять его сильно просил исправник и даже пообещал, что власть его и дальше останется прежней. Городу должность сборщика была ещё незнакома, они ещё не знали, что с этим делать и как, например, себя должен сборщик вести […] Арон-Лейзер стал сборщиком, но управлял всем городом, как прежде, ни на волос не меньше, и не знаю, имел ли ещё какой-нибудь сборщик в Литве такую власть, как он. Другие хозяева стали на него поглядывать сердито.  Арон-Лейзер на это не смотрел. Для него они не играли вовсе никакой роли. За него был исправник – и довольно! 

Я такую нарисовал довольно мрачную картину, где власть концентрируется в одних жадных руках. На самом деле, и в Европе, и в тех местах, о которых мы говорим, было все не так мрачно. Потому что существовали многочисленные горизонтальные структуры, которые до известной степени способны были демпфировать эту, скажем современным языком, вертикаль власти. Это так называемые «хеврес», от слова «хавер» товарищ – товарищества. Но обычно на русский язык это переводят как братство. Это то же самое, что в какой-нибудь средневековой Венеции – скуола, то есть объединение мирян. Их было огромное количество. Это могли быть цеховые организации, объединения ремесленников определенной профессии. Всевозможные благотворительные общества, самым главным из которых было Хевра кадиша, погребальное братство, то есть, люди, которые в качестве дела благочестия помогают организовать похороны. Поскольку по иудейскому закону хоронить надо в день смерти и семье это неподъемно сложно, то есть, так сказать, общественная организация, которая берет на себя эти обязанности – Хевра кадиша, Священное братство. Есть общество Ахносас кало, которое занимается сбором денег для бесприданниц, потому что без приданого девушку замуж трудно выдать. Бикур холим – посещение больных, – которое помогает заболевшим людям, еду для них готовят, и так далее. Есть братства чисто религиозные, например, читающих вместе псалмы,  тхиллим. То есть, люди собираются и вместе читают псалмы. Или вместе собираются, как кружок по интересам, и вместе читают Мишну или еще какую-нибудь религиозную книжку и обсуждают прочитанное. Досуг так свой проводят. На самом деле, все эти братства, вне зависимости от того, какую цель они прокламируют, они все  являются, как бы мы теперь сказали, горизонтальными структурами гражданского общества, который демпфирует очень жесткую центральную власть, потому что каждый отдельный человек не обладает политической субъектностью, а братство обладает. Оно, вообще говоря, может повлиять на суд, на расправу, на распределение налогов, на власть, которая, что называется, борзеет и так далее. Кроме того, поскольку в одном и том же братстве могут состоять люди бедные и богатые, это снимает классовые какие-то напряжения, повышает градус взаимопомощи, потому что внутри такого братства – это очень важно для населения, которое занято мелкой торговлей и мелким ремеслом, – вы можете рассчитывать на беспроцентный кредит или на кредит под очень низкие проценты. Вот внутри такого братства, хевре, на такой кредит можно рассчитывать, а вне нет. Высокий процент страхует заимодавца от какой-то части невозвратов. А здесь все свои, вы не можете из этого круга общей поруки выйти. То есть вот такого рода горизонтальные структуры, сложные, влиятельные, они как бы возвращают среднему классу и более низким сословиям часть той субъектности, которая как бы у них утрачена за счет того, что республика давно уже республикой быть перестала.

СТУДИЯ: Вы говорите – влиять на суд, то есть он не был независимым?

ВД: Главой суда, это была его и главная функция, в каком-то смысле, стоял городской раввин. Раввин, вопреки распространенному предрассудку, это не священник, потому что священников нет. Это человек, который владеет очень большим, гигантским объемом текстов по религиозным законам и осуществляет правоприменение, то есть он находит соответствие между конкретным кейсом и тем, что в книжках написано, и выносит какое-то решение. Поэтому городской раввин городской называется ав бейт дин, то есть глава раввинского суда, буквально отец раввинского суда. Это его главная функция, собственно говоря. Он не тот человек, который ведет публичную молитву, потому что это специальный человек, который называется  хазан, кантор, у него голос должен быть красивый, а раввин совершенно про другое. Второе. В иудаизме отсутствует церковь как институция в том смысле, что там нет никакой вертикали. Приходского священника поставляет епископ. Раввина нанимает община и платит ему жалование. Соответственно, человек, который хочет занять эту позицию и рассчитывает на эту зарплату, должен пройти нечто вроде квалификационного экзамена, поскольку, в общем, какая-то часть совершеннолетних взрослых мужчин, что называется, сами с усами, и это достаточно статусно и правильно, чтобы богатый человек, у которого есть досуг, тратил его на изучение священных книг. Не для какой-то практической надобности, а это его религиозная обязанность.

Каменец был знаменит как город учёных знатоков; раввины его были из самых известных, хоть жалованья там платили не больше трёх-четырёх рублей в неделю.

К приезду раввина каменецкие знатоки, старые и молодые, готовили вопросы и возражения, чтобы его испытать, и перед своей первой проповедью он чувствовал, что сердце у него чуть не падало от страха перед каменецкими знатоками. Первая проповедь была чем-то вроде пробы. Она должна была состоять из острых толкований и перетолкований, и если знатоки оставались им довольны, он уже знал, что прошёл экзамен.

При этом, конечно, нельзя сказать, что раввинский суд оказывается, так сказать, не лицеприятным и независимым, потому что от этого, так сказать, местного начальника, местного тирана, конечно, раввин очень сильно зависит. Его можно просто выгнать из города к чёртовой матери и взять другого, потому что он наёмный служащий в обществе, где по современным стандартам не очень всё демократично, прямо скажем. И мы знаем очень много конкретных исторических случаев, когда раввин приходил в конфликтные отношения с парнас ходешем, или с кагалом и его самым жестоким образом выкидывали из города, разрывали с ним контракт, и ещё успевали побить слегка.

СТУДИЯ: И он уезжал в другой город?

ВД: Да, да. Но если хотите, я могу конкретные примеры привести. Ну, вот, смотрите, был такой человек, его звали Арье Гинзбург, этот человек написал некоторый чрезвычайно важный богословский трактат, который называется «Шагаас рье. Рычание льва». Он был раввином в Минске в середине 18 века. У него был некий  сложный конфликт с местным кагалом, с общинными заправилами. Его не просто уволили, его посадили на поганую телегу, то есть на телегу, в которой из города вывозят нечистоты, и в пятницу вечером, перед наступлением субботы, увезли из города на расстояние, превышающее то, которое человек имеет право проходить в субботу. Это примерно километр за городской околицей. И выкинули в канаву в чистом поле. То есть, не имея по религиозной обязанности возможности оттуда удалиться, субботу он должен был провести без еды, без питья, без кровати, без возможности помолиться в синагоге, просто в канаве с лягушками. Но, надо сказать, что парень совершенно не пропал, потому что через какое-то довольно короткое время он оказался на другом конце Европы, в Лотарингии (где Минск, а где Лотарингия), в городе Мец. И был главным раввином город. Там большая, богатая община была в Лотарингии. Вот он в Меце дальше работал. Он был человек европейски знаменитый, его с удовольствием приютили во Франции.

СТУДИЯ: Можем ли мы как-то сейчас использовать опыт управления еврейскими общинами. Понятно, что большая часть к современности отношения не имеет, но возможно что-то будет полезно?

ВД: Сразу скажу, что, конечно, ни к чему это отношение не имеет, на мой взгляд. Но сама постановка вопроса в высшей степени законная и осмысленная, потому что, собственно говоря, ровно так и ставился этот вопрос 100-120 лет тому назад, на рубеже XIX-XX века, и даже чуть раньше: насколько исторические институты общинного самоуправления имеют отношение к дню сегодняшнему и могут быть нам интересны именно через призму  злобы дня. За этим стояла огромная развитая идеология и в Европе, и особенно в Российской империи. Это называлось автономизм. Автономизм возникает как некоторый специфический запрос в Австро-Венгерской империи, потому что радикальные левые движения, те же самые социал-демократы отчетливо понимают, что рано или поздно Габсбурская лоскутная монархия рухнет, распадётся на национальные анклавы, и все разойдутся по своим национальным квартирам, построят свои национальные государства. Но проблема в том, что за время пути население успело сильно-сильно перемешаться, и, скажем, в больших австрийских городах оно было, конечно, очень смешанным. И к этому надо ещё добавить, что в Австро-Венгрии проживало огромное количество евреев, которые вообще никакой компактной этнической территории не имели. Тогда возникает представление об автономизме, о том, что разные этнокультурные группы, проживая совместно в таких вот полиэтнических, многоконфессиональных, больших городах, должны иметь право и возможность, и, возможно, государственную поддержку для самоорганизации, самоуправления, прежде всего, в интересах соранения и развития своей национальной культуры.

Следующий шаг, очень важный, был сделан в России Семеном Дубновым. Его обычно позиционируют как историка, на самом деле историк он был средний, а вот идеолог и культурфилософ очень значительный. Он был идеологом новой формы автономизма. В Российской империи в принципе не существовало равенства подданных перед законом, потому что это была сословная монархия, и дело не только в евреях, но и евреи, безусловно, были дискриминированы. Альтернативой российской дискриминации была европейская модель, равенство граждан перед законом вне зависимости от их происхождения, вероисповедания, но Дубнова западноевропейская модель тоже не устраивала, потому что с его точки зрения европейские евреи за равноправие заплатили ассимиляцией и плавно идут к тому, чтобы превратиться в немцев, французов и так далее. Соответственно, в грядущем прекрасном завтра, в счастливой России будущего, мы должны сделать так, чтобы огромное, почти шестимиллионное на тот момент еврейское население Российской империи, несопоставимо большее, чем еврейские общины западноевропейских стран получило все права гражданства, но при этом не пошло бы по европейскому пагубному пути ассимиляции. Он построил свою собственную философию истории, которая доказывала, что человечество проходит три стадии развития. Первая – племенная, когда людей объединяет общность происхождения и территории. Вторая – государственная, когда на основе каких-то этносов создаются национальные государства. И третья, высшая и, натурально, лучшая – это стадия, когда людей объединяет приверженность общим культурным ценностям. В основе идей Дубнова лежало представление о добровольном самоуправлении в данном случае еврейских общин, совершенно не обязательно религиозных (он вообще был атеист), проживающих на той или иной территории.

Это чудовищная утопия, по сравнению с которой все остальные утопии кажутся совершенно реальными планами. Все добровольно собираются на основе идентичности, приверженности общим ценностям. Избирают самостоятельно органы самоуправления, что очень важно, чтобы содержать всякие институты – школы, библиотеки, театры, высшие учебные заведения, клубы, больницы. Все финансируется через самообложение. То есть люди, которые подписываются на то, чтобы быть частью вот этого сообщества, сами на себя накладывают добровольный налог. И дальше это все поддержано государством, естественно, демократическим, которое тоже может поучаствовать в финансировании этого счастья. Дубнов говорит: смотрите, на протяжении столетий существования евреев в Восточной Европе, ещё со времён Речи Посполитой, и дальше уже в Российской империи, еврейские общины обладали высокой степенью политической субъектности, большим объёмом самоуправления, самофинансирования своих общинных потребностей, судебной автономии. Давайте изучать этот опыт. Исследователи начала XX века отчасти правильно понимали, с чем имеют дело, и поэтому прежде всего, обращались не к опыту русского XIX века, когда, в общем, вся эта старая, средневековая демократия подразвалилась, а к опыту второй половины XVI, первой половины XVII века, когда действительно еврейские общины были ещё вполне, ну, такими, демократическими.

СТУДИЯ: Я благодарю научного сотрудника Центра «Петербургская иудаика» Европейского университета в Санкт-Петербурге Валерия Дымшица. Это был подкаст «Дальше мы сами». Слушайте нас, реагируйте, комментируйте, нам очень интересно знать ваше мнение. До встречи.