Время на прочтение: 22 минут(ы)

К дагестанским евреям было решено съездить еще летом. Просто потому что было интересно, как живет еврейская община Дербента. Сегодня — небольшая. Но с большой историей. Те, что остались, недавно синагогу построили. А те, что уехали, буквально «молятся» на Давида Давыдова, смотрителя старого еврейского кладбища. Не будь его — кто бы следил за могилами предков?

Давид Абрамович согласился на интервью только при условии, что добро даст местный раввин. В еврейской общине Дербента в этом смысле жесткая вертикаль власти. Особенно после случившегося в октябре.

Война на Ближнем Востоке отозвалась на Кавказе моментально. Полыхнуло с первых дней. В Нальчике подожгли еврейский центр. В Махачкале в поисках несуществующих еврейских «беженцев» устроили погром в аэропорту. Волна антисемитских настроений в Дагестане «закрыла» евреев в их домах. Появился негласный приказ — не общаться с журналистами

Однако об интервью для фильма было договорено задолго до последних событий. «Добро» на съемки уже по приезде в Дербент удалось получить. Но при условии: «никакой политики». Однако простой разговор о жизни нет-нет, да и выводил наших героев на больную тему. Говорили они немного, сами себя одергивали, замолкали. Понять их можно…

«Мира и процветания Дагестану. Слава Путину, слава России!» — полушепотом как мантру произносит смотритель кладбища Давид Давыдов. Мы идем к могиле его родителей.. По пути встречаем сотрудника кладбища, он с утра уже с метлой. Он не член еврейской общины, а просто нанятый работник.

— У меня в бригаде несколько человек работает. Еврей из них я один. А так, азербайджанцы, табасаранец. Люди работают, чтобы прокормить свои семьи. И вообще мы тут дружно все живем. Праздники вместе справляем, на чай друг у другу ходим. Тут в Дагестане такой народ гостеприимный живет, к кому в гости не приди, тебе такой стол накроют, обнимут и буду разговаривать с тобой как будто это ваши родители.

Рядом с могилой родителей Давид показывает на пустое место. Говорит, что место приготовлено для него. Мол, уезжать он никогда из Дербента не планировал, это его родина, он тут всю жизнь прожил и умрет на этой земле.

Я в синагоге 42 года. Из них 17 лет был председателем еврейской общины. Но такая миссия у меня вышла, что люди начали разъезжаться, кто куда. Дай Бог, конечно, здоровья всем! И эту миссию я и перед Богом, перед людьми и перед мертвыми, исполняю. Навожу порядок на кладбище. Родственники звонят, узнают состояние могил, как-то передают деньги и мы восстанавливаем надгробный камень, если он пришел в негодность. Тут более 25 тысяч человек похоронены, более ста тысяч метров это кладбище.

Так что спасибо всем спонсорам. Разницы нет: еврей он, даргинец, азербайджанец, табасаранец, аварец, лезгин. Всем спасибо, кто помогает! Тут же не только евреи похоронены. Были и смешанные браки. А родные хотят лежать рядом.

— Евреи массово уезжали в 1972 году, когда власть разрешила им выезжать из СССР. Потом уезжали после перестройки, потом после начала СВО, вы никогда не хотели уехать?

— Поверьте мне за мои 67 лет я ни разу в Израиле не был. У меня был золотой вызов, чтобы поехать на конференцию. Золотой вызов! Я подумал и сказал себе: Давид, ты дербентец, ты дагестанец, там и без тебя проведут кому надо конференцию. И не поехал. У меня в душе нет, что я куда-то должен уехать… Вот видите горы, евреи с них спустились сюда. Этому кладбищу 240 лет. 12 километров, если наверх подняться, 380 лет могилам, еще дальше пойти — тысяча лет. Евреи тысячи лет жили на этой хлебосольной земле Дагестана.

Дербент, действительно был какое-то время, очень еврейским городом. Горские евреи составляли не меньше трети его населения. В Дербенте до 1972 года было их 35 тысяч. Сейчас точных данных нет, так как «евреи своих не считают». Называют разные цифры: от трехсот до максимум полутора тысяч человек. В последнее время эта община еще больше сжалась. Несколько человек после погрома в махачкалинском аэропорту уехали. Куда, как надолго? — неизвестно.

Через два дня Давид будет хоронить на кладбище пожилую женщину. Почти вся еврейская община соберется на похороны. Свежие могилы выделяются на фоне старых. Сейчас все чаще используют черный отполированный камень. Объединяет старые и новые могилы лишь одно — иврит — на камнях. Там где перевода на русский язык нет, Давид теряется — кто и когда здесь похоронен он прочесть не может. Иврита не знает. А на джуури, языке горских евреев, здесь, на кладбище, не пишут.

У евреев в Дербенте есть свой театр. В советские времена он назывался татский театр. Потом горско-еврейский. В сентябре этого года понятия объединили. Теперь он стал называться Татский (горско-еврейский) муниципальный театр. И муниципальный слово здесь не менее важное, чем самоназвание театра.

Таты, которых современные антропологи, этнографы и историки признают за народ отличный от горских евреев, хотя бы потому что среди них большинство мусульмане — признаны в Дагестане одной из 14 титульных наций. А горские евреи — нет. То есть муниципального бюджетного горско-еврейского театра просто быть не может. Не титульная нация, чтобы тратить на нее бюджетные деньги.

Театру вместе с изменением названия, присвоили имя Льва Яковлевича Манахимова, отца некогда очень популярной в России певицы Жасмин. Да, Жасмин — горская еврейка, зовут ее Сара, а Жасмин всего лишь сценический псевдоним.

— У меня образование экономическое, далекое от театра. Но после смерти Льва Яковлевича в 2021 году, мне, как представителю горско-еврейской татской народности, предложили его возглавить, — с директором театра Борисом Юдаевым сидим в его кабинете. На стене портрет Льва Манахимова.

— Ученые пишут, что таты и горские евреи — это все-таки два разных народа…

— Я в этом не сильно разбираюсь, но говорят, что раньше горские евреи записывались татами по тем или иным соображениям, чтобы не писать «еврей». Как будто бы не всегда было место евреям в каких-то организациях, или в высшем учебном заведении. Не знаю. Вот у моих родителей у папы было в паспорте записано — горский еврей, а у мамы — татка. У нас есть недалеко от Дербента километрах в пяти село — Джалган, там живут таты. У них язык ираноязычной группы, как у таджиков и афганцев, и наш язык (джуури—ред.) действительно схож.

— Разве близость языковой группы значит, что говорящие на этих языках — один народ? Таты вообще мусульмане.

— Но были ведь и таты — иудеи. Так получается. И Владимир Владимирович тоже по телевидению сказал, что таты проживают в Дагестане столетиями и подчеркнул таты — горские евреи. Если президент так сказал, как мы можем комментировать: правильно это или не правильно. Я считаю что таты и горские евреи— это одно и то же.

— А вот если бы сейчас была в паспорте пятая графа, вы бы как себя записали?

Ну, если бы меня спросили, я бы написал — горский еврей. Вообще какая разница? Как это меняет суть отношений между людьми? Хоть как меня пусть назовут, хоть якут. Я вообще считаю, что в Дербенте нет наций. Все мы называемся дербентцы. Все, и на этом точка. У нас в классе было сорок два человека, и никогда не вставал вопрос какой ты национальности. Вот у меня близкий друг, мой одноклассник — аварец. Я ему сегодня пишу, смотрите (показывает переписку в телефоне) «Салам алейкум!» А он мне «Шалом!». Я его поздравляю с мусульманскими праздниками, он мне в пятницу звонит и говорит: я же тебе, Борис, до шабата позвонил, еще до зажигания свечей?». Я говорю со смехом, да, Марат, я могу еще водить машину и говорить по телефону. Я вообще-то не сильно придерживаюсь этих правил.

Марат, аварец, легок на помине. Заглядывает во время интервью поприветствовать друга. Говорит мне: мол, мы с Борисом со школы дружим, сорок лет, понимаем друг друга очень хорошо, помогаем, если что. Дербентцы потому что.

— Как говорил Расул Гамзатов, — продолжает Борис Юдаев, — наш великий поэт: «В Дагестане я аварец, в России я дагестанец, а за пределами России я — русский». Вот сейчас мы у себя в горско-еврейском театре ставили композицию, посвященную аварскому поэту Расулу Гамзатову, а режиссером у нас работает табасаранец. А среди актеров вообще кого только нет.

На сцене — репетиция. К Новому году ставят детскую сказку. Режиссер Джанбулад Габибов в еврейском театре недавно, параллельно работает в табасаранском театре. Вообще, национальных театров в Дербенте — четыре. Есть еще лезгинский и азербайджанский.

Трое актеров — азербайджанец, горская еврейка и лезгинка с греческими корнями. Сказку ставят на русском языке, свои родные языки тоже знают.

— Все живем в дружбе и согласии, особенно в Дербенте, — подытоживает Борис Юдаев. — И… я против любого убийства, неважно, сколько из погибших — детей, стариков. На войнах в любой войне гибнут люди. И никто не поддерживает убийство. Где, в какой религии написано: давайте убивать!

В синагоге на детском утреннике провожают Золотую осень. Малыши с воодушевлением танцуют лезгинку. «Просто еврейский танец для детей слишком сложный, а лезгинку все знают» — объясняет Лаура Изгияева. 13 лет со дня открытия синагоги, прямо в ней работает детский садик. Лаура — воспитатель и музыкальный руководитель. Еще преподает в детской воскресной школе язык горских евреев — джуури. Но главное, она сейчас в Дербенте голос горских евреев. Она — певица. Сейчас пока в детском саду сончас, разговариваем в музыкальном зале. И она с удовольствием поет. Сначала песню собственного сочинения на русском языке про Дербент, потом несколько песен на джуури. Если не понимаешь язык, кажется, что все эти песни про любовь, такая нежная у них мелодия. Но оказалось, одна из песен — про героя социалистического труда, еврейскую женщину, потерявшую в Великую Отечественную войну двух сыновей. Вторая про то, что не важно, откуда ты еврей: из Нальчика, из Баку или из Дербента — ты кавказский еврей.

— Пожалуй, я не отличу горского еврея от других выходцев с Кавказа...

— Постороннему человеку нас сложно различить. Я на десять лет вместе с семьей уезжала жить в Пятигорск. Там все принимали меня за свою, за армянку (Пятигорск это, понятно, не Армения, просто там исторически много живет армян — прим. ред). Они все говорили со мной на армянском, пока не понимали, что я не в теме. В Грузии я недавно была, там меня тоже принимали за свою, уже за грузинку. Но здесь в Дербенте, все понимают, что я еврейка. Я даже на рынок пойду, там со мной старшее поколение заговаривает на моем языке.

Раньше ведь люди жили дружно большими дворами и знали язык друг друга. Армяне, азербайджанцы, евреи, если были соседями, учили язык друг друга. Мы носили одинаковую одежду, еда была тоже похожа. Если это хинкал, то у всех хинкал. Если это пельмени — курзе, то и у азербайджанцев это тоже курзе. А дальше кто как смог свою культуру уберечь. Горские евреи смогли. Даже тогда, когда мы еще не знали о существовании государства Израиль, каждая бабушка знала, что такое шабат. Пекла специальный хлеб, заплетенный в косичку — халу. После того как смеркалось, зажигалось две свечи. Дедушка читал молитву. Я так росла и все это видела.

— Сегодня пятница, часа через два уже закат. Интересно, а если пройти сегодня по улицам Дербента по старому еврейскому кварталу, можно будет увидеть эти две свечи на подоконнике?

— Ну, сейчас нас тут мало осталось. В основном все уехали в Израиль, кто-то в Москву. Но в Израиле, я думаю, можно увидеть на каждом окне.

— Из ваших родственников кто-то уехал в Израиль?

— Почти все. Но как-то получилось так, что ни мой папа, ни свекор, они там много раз были, но переехать туда не хотели. И вот чудом мы остались здесь. А так, все родня и папина и мамина, все там, в Израиле. И мужа сторона все там. Мой муж тоже горский еврей, более того мы с ним из одного большого рода Ханукаевых.

— Это же старый дербенский род! Читала, что братья Ханукаевы открыли в Дербенте синагогу.

— Именно так. Но у меня фамилия Изгияева. Это приобретенная фамилия. По известным причинам во времена революции дед быстренько поменял фамилию. Когда всех раскулачивали, он это сделал, чтобы сохранить свой дом. Так как весь квартал был Ханукаевых, у многих тогда дома отобрали и кого-то даже сослали.

Сончас заканчивается. Родители разбирают детей по домам. А мы спешим к бабушке Лауры, что живет прямо на задворках синагоги. Узкий проулок ныряет в улицу чуть пошире. На стене проулка крупная надпись: «Лучше смотреть в стену, чем в телевизор!». Раньше эту улицу называли Продольной. Потом переименовали в честь деда Лауры — Абрама Авдалимова — актера, руководителя Татского народного театра, заслуженного деятеля культуры Республики Дагестан. О чем гласит памятная табличка на старом доме. Дедушка уже умер. Бабушке Исфири ( Исфира, понятно, одна из существующих фонетических аватар библейской Эстер ) 92 года. У Исфири было три сына. Старший в 1996 году переехал в Израиль. Младший — в Москве. Средний не так давно умер. Про покинувших ее сыновей Исфирь без слез говорить не может. Она в 2004 году получила заграничный паспорт с отметкой «выдан для проживания за границей». Но так в Израиль и не переехала. Рассказывая о своей жизни, Исфирь иногда ненадолго замолкает, о чем-то думает и простраивает свою логику повествования.

— Когда муж умер, я ездила в Израиль. В центральных городах там арабы жили и сейчас живут. Два миллиона арабов жили среди евреев… Мой сын говорит: мама если бы я знал, что такой кошмар будет, я бы не переехал… Мне очень плохо сейчас. Я хочу уехать отсюда. К своим детям хочу. В Москву или в Израиль. Я бы с удовольствием в Израиль уехала, но там большие деньги надо иметь… Очень много евреев там из Баку, из Нальчика, из Махачкалы. Сейчас в Дербенте человек сто, сто пятьдесят наших осталось, не больше. А раньше ведь это был еврейский город. Вот эта улица наша, переулок, все были наши. А сейчас здесь никого нет кроме меня. Все уехали. За бесценок продали дома, как будто бы там для них рай был, а когда уехали все, потом локти кусали. Ничего там такого хорошего нет… Конечно, когда свои рядом живут лучше. А сейчас все как чужие.

— А в Дербенте безопасно евреям жить?

— Конечно.

— Старший сын в Израиле чем занимается?

— Он в театре работал. А сейчас театр там закрыли. Он охраной пошел работать. Там все охраной работают.

В субботу (шабат) и я весь день просто гуляю по Дербенту. Дошла до памятника «Трем религиям», где за столом пьют чай раввин, священник и мулла. Улицу, на которой он стоит, неофициально называют «Улица счастливых людей» Ну, и памятник, соответственно. Мол, жить в мире, что еще нужно для счастья! Чуть дальше еще один памятник: «Дербентцам. 1972 год». Год массового отъезда горских евреев из Дагестана в Израиль. Дербентцы собирались на этом месте у кинотеатра и общались, обсуждая текущие дела и предстоящие. Прототип одного из персонажей — муж бабушки Исфири.

А поздно вечером в субботу Дербент принимал ночной полумарафон «Огни Дербента». Старт и финиш в крепости Нарын-Кала, входящей в список наследия ЮНЕСКО. Маршрут проходит по центральным улицам города, перекрытым для движения еще с обеда. Зарегистрировалось полторы тысячи человек. В итоге приехали не все. Разговорилась с парой бегунов из Пензы. Сказали, что в их беговом чате были люди, испугавшиеся погромов и по этой причине в Дербент не поехавшие. В тот же день читаю новость «Дагестан стал лидером по росту турпотока в 2023 году».

_{Все готово к старту полумарафона «Огни Дербента»}

— Это действительно так, если бы мне кто сказал несколько лет назад, что Дагестан станет принимать такое количество туристов, я бы очень удивился.

Сижу в гостях у Хаи Сафановой и ее сына Романа. Роман работает экскурсоводом и планирует развивать собственный туристический бизнес. Из всей родни они с мамой остались в Дагестане одни. Все остальные, в том числе бабушка и старший сын Хаи уже давно живут в Израиле.

— Я родился в Дербенте. Потом учился в Москве. Учился в еврейской школе, затем в еврейском институте. Получил базовое еврейское образование и светское. После этого вернулся домой. Потому что мать одна и оставлять ее одну нельзя. Многие годы о Дагестане, как опасном регионе, был стереотип. Он был, понятно, после бандформирований, которые были в Дагестане в 90-ые годы. А теперь стало спокойно жить и работать. И никаких предпосылок для ухудшения ситуации нет. Я в контакте с представителями всех народов. И когда эти события в махачкалинском аэропорту произошли, мне позвонили 80 из 100 процентов людей, с которыми я общаюсь. Сказали, что если что, ты всегда можешь положиться на нашу поддержку. И это радует.

— Так почему такое случилось?

— Ну, мне делать какие-то выводы сложно, я же не политолог.

— А вы не думали после этого уехать?

— Я понимал, что дальше этих событий не пойдет. Поэтому сказать, что какой-то сильный страх был? Нет.

Хая молча слушает сына, готовит обед, режет мелкими кусочками мясо на холодец. Но в какой-то момент ее прорывает.

Моя мама вынуждена была уехать. В начале 90-х тут пошла национальная рознь. И она уехала вместе с сестрой… Тогда, если узнавали, что еврей продает свой дом, чтобы уехать, заходили в дом и вплоть до того, что убивали. Я не побоюсь этого сказать. И потом несли эти гробы перед администрацией и стучали этими гробами в двери и говорили: за что вы нас убиваете?! И тогда начали скрывать, что мы евреи. Говорили: я татка. Не говорили, что я еврей. И сейчас мы опять к этому идем. Опять межнациональная рознь…. Мы уедем. У нас есть своя земля. Мы уедем.

Ее речь прерывает звонок. Звонит старший сын из Израиля. Когда узнает, что рядом сидит журналист, переходит на джуури и повышает тон. О чем он говорит, понятно по ответам Хаи.

— Да ничего такого я не говорю. Мы так, разговариваем о традициях. Я знаю, в какой стране я живу. И она знает (это Хая говорит обо мне)…

Кладет трубку.

— Никому не нравится правда…. Но вы знаете, весь мир сейчас неспокоен. Весь мир. Но я ни на что не жалуюсь. Ничего, хорошо живем, двух сыновей вырастила, они мое богатство, теперь одна проблема — их женить.

Над их маленьким домом нависает недостроенная уже несколько лет девятиэтажка. Дверь в крохотный каменный двор закрыта на засов.

В воскресенье снова прихожу в синагогу. Лаура ведет урок джуури в воскресной школе. Мы с раввином сидим в главном зале. Роберт Симхоевич Илишаев возглавляет в Дербенте еврейскую общину. На нем вся ответственность. Он контролирует себя и это чувствуется.

— Я коренной житель Дербента. Окончил школу, пошел в армию. Потом, когда начал приближаться к Торе, меня пригласили возглавить общину. Это был 2008 год. Считается, что главное занятие для мужчины — это служение Богу и соблюдение заповедей. А все остальное вторично. Но один из принципов иудаизма — это свобода выбора. Каждый человек волен выбираться свой путь сам. Каждая точка зрения имеет равное право.

— Не получится так, что сейчас чтобы выжить еврею, опять лучше будет татом называться?

— Нет. Раньше это было на государственном уровне. Сейчас другое время.

— У вас есть родня в Израиле?

— Конечно, мои бабушка, отец там похоронены. Мама там живет. Все сестры мои и братья в Израиле. Сын там изучает Тору. Вся моя семья там. А я пока не хочу уезжать.

— А что должно случиться, чтобы захотелось?

— Ничего. Просто должен быть душевный порыв.

Из музыкального зала доносится песня. Дети поют на джуури. Лаура спрашивает их о чем эта песня.

— Про кого эта песня? Про горских евреев. В красивом городе Дербенте живут евреи. Они приходят в синагогу, чтобы молиться за свой народ….

Дербент. Конец ноября 2023 год

Смотрите фильм «Найти еврея» на нашем ютуб-канале