Серебро и воля: почему алтайские заводы не выжили без кандалов
Автор: Андрей Филимонов
Мало кто знает, что Алтайский горный округ до Великой реформы 1861 был личной собственностью императорской семьи, а местные крестьяне — «кабинетными». Их жизнь была «производственным адом»: работа у плавильных печей до 53 лет, потеря зрения от блеска металла и подневольный труд за копейки. Экономическое чудо Демидовых и Кабинета держалось исключительно на внеэкономическом принуждении — когда трудодень стоил от 5 до 25 копеек, в то время как на вольных покосах можно было заработать до 10 рублей в неделю.
Свобода пришла с «побочным эффектом». Как только в марте 1861-го кабинетные рабочие стали свободными гражданами, больше половины из 170 тысяч человек тут же покинули заводы. Кто-то ушел в торговлю, кто-то — в чиновники (как энергичный Евгений Клевакин, сменивший тачку на орден Св. Станислава), а кто-то просто бежал в родные деревни. Без бесплатного труда сереброплавильная империя рухнула: расходы на вольнонаемных рабочих и забастовки сделали добычу руды убыточной.
В 1893 году Барнаульский и соседние заводы закрылись навсегда. История Алтая совершила крутой разворот: из индустриального центра империи регион превратился в аграрный, так и не сумев адаптировать «старые добрые времена» принуждения к новым правилам свободного рынка.
К годовщине Великой реформы рассказываем о побочных эффектах отмены рабства в России.
Кто сказал, что в Сибири не было крепостного права?
19 февраля 1861 года Александр II одним росчерком пера дал волю почти 25 миллионам своих подданных, которые прежде не знали свободы, будучи крепостными крестьянами.
Царский манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» был зачитан во всех церквях империи через неделю после подписания, в «прощеное воскресенье», перед началом Великого поста. Власти решили, что так будет лучше и спокойнее, чем «объявлять освобождение на масленице, когда все пьяны».
Слухи о том, что Манифест готов и вот-вот будет подписан царем, ходили по стране с начала года, вызывая смутную тревогу. Что-то будет?
30 января 1861 года петербургский гимназист записывает в дневнике: «Сегодня утром часу в 3-м один пьяный мужик закричал на улице: „Воля, ребята, воля“. Его тотчас схватили. Созвали всех дворников. Ввалили мужику 200 розог, а дворникам объявили, чтоб они при первом подобном случае доносили полиции, а в противном же случае с ними будет поступлено как с виновными. Говорят, что дворяне весьма недовольны императором и в прошедшем заседании его встретили молча, так что почти он один все решил».
Несколькими днями позже цензор Александр Никитенко делает запись в дневнике после заседания Государственного совета, на котором Александр II презентовал свой Манифест: «Государь, говорят, сказал прекрасную речь, в которой, между прочим, произнес слова: „Самодержавная власть утвердила крепостное право в России, она же должна и прекратить его“. Он с большою твердостью выразил непременную державную волю свою о том. Некоторые члены протестовали против главных оснований свободы, и между ними, говорят, жалко отличился один, который выразил скорбь о прекращении нежных патриархальных отношений между помещиками и крестьянами».
Накануне обнародования Манифеста складывалось впечатление, что у этого документа больше противников, чем сторонников. К тому же никто не брался предсказать реакцию народа — главного адресата царской милости.
На всякий случай 17 февраля было напечатано во всех газетах Санкт-Петербурга сообщение за подписью военного генерал-губернатора Игнатьева о том, что 19-го числа «никаких правительственных распоряжений по крестьянскому делу обнародовано не будет». Таким способом Игнатьев рассчитывал успокоить умы.
В тот же день петербургский обыватель Иван Забелин пересказывает у себя в дневнике сплетню, услышанную от извозчика: «Народ говорит по всем улицам, что позвали царя, видите ли, в Сенат нарочно не в законное время. Константин (великий князь Константин, брат императора — ред.), ловкий парень, сметил в чем дело. Поскакал в Сенат. Застает: царь уже раздетый донага стоит на коленях и просит пощады. Константин размахал всех, порубил и спас царя».
Таксисты во все времена лучше других знали, что происходит «на самом деле».
Но в 1861 году подобными слухами дело и ограничилось. По свидетельству современников, освобождение крестьян — эпохальное событие, которого страна ждала с екатерининских времен, — произошло до обидного буднично. 19 февраля житель Петербурга фиксирует в дневнике состояние полного общественного спокойствия:
«Сегодня, вместо ожидаемых демонстраций и даже волнений, ничего, кроме грязи и ям на улицах…»
Крепостное право или административное бесправие
В Сибири царский Манифест вызвал больше радости. «Тобольские губернские ведомости» сообщали: «Манифест не имел всеобщего огромного значения» (оно и понятно, ведь помещиков в Сибири не было), «зато множество сосланных из крепостных… радовались освобождению своих отцов, матерей, братьев, сестёр».
По законам дореформенного времени российского крестьянина в сибирскую ссылку мог отправить как хозяин-помещик, так и односельчане, решившие избавиться от нежелательного члена общины. Понятно, что ссылали не за примерное поведение. Других крепостных в Сибири не было. И это всегда давало повод для местечковой гордости: дескать, сибиряки не знали крепостного права.
Действительно, к востоку от Урала не было ни барина с псарней, ни помещицы с кружевным зонтиком, ни дворовых людей, проигранных в карты — ничего подобного, никакой частной собственности на живые души… поскольку все они принадлежали государству.
Историк Серафим Шашков в лекции, прочитанной в Томске в 1863 году, утверждал, что «Сибирь не знала крепостного права, но она знала административное бесправие. История горного дела в Сибири — в то же время и история крепостного рабства со всеми его последствиями».
Шашков написал целую книгу «Рабство в Сибири», где приводятся жуткие подробности: «Случалось, например, что сибиряк распарывал брюхо своей невольнице для того только, чтобы убедиться, съела ли она без его позволения кусок рыбы!» Григорий Потанин, вспоминая о своем детстве в Омске в 1830-е годы, пишет: «Мой дед был рабовладельцем. В киргизской степи случился сильный голод; люди умирали, особенно дети; киргизы выезжали на линию (границу между Россией и Казахстаном — ред.) и обменивали детей на муку».
Что же касается горного дела, то оно вплоть до середины XVIII века действительно шло с использованием рабского труда. Рабочие и крестьяне на казенных и частных заводах были существами совершенно ничтожными в гражданском смысле. Демидовские приказчики на Колывано-Воскресенских заводах имели право заключать в кандалы и наказывать батогами нарушителей трудовой дисциплины. А те, соответственно, не имели права жаловаться.
Даже в просвещенном XIX столетии в горнозаводских центрах Алтая вовсю использовался детский труд. Согласно «Положению о горно-заводском населении»: «Малолетние и подростки от двенадцати до восемнадцати лет могут, с согласия родителей, быть нанимаемы в заводские работы, свойственные их силам и возрасту. Малолетки моложе двенадцати лет могут быть употребляемы в работы не более восьми часов в сутки и не иначе как днём, а при рудниках — только на поверхности, а не внутри оных».
При этом трудовой стаж засчитывался только с 18-летнего возраста.
На Алтае в горнорудных и сереброплавильных заводах числилось 175 тысяч приписных, или «заводских», крестьян, которые принадлежали казне, жили на казенных землях и отрабатывали трудовую повинность на производстве.
Немецкий ученый на русской службе Карл Ледебур, путешествуя по Алтаю для сбора гербариев (1826), описывал быт и условия труда заводских людей, принадлежавших главному феодалу страны — государю императору, который по совместительству был владельцем всех горных заводов.
«В горнозаводском деле, — пишет Ледебур, — заняты две категории работников: собственно горнозаводские рабочие и приписные крестьяне. Эти последние обязаны рубить лес, выжигать древесный уголь, подвозить дрова, уголь, руду и плавни к плавильным печам, а также чинить плотины после наводнения, что они делают и без понуждения, так как от этого зависит благосостояние их собственных хозяйств. Работы, производимые ими, разделяются на пешие и конные. Первые заключаются главным образом в рубке леса и выжигании угля, вторые — в перевозке упомянутой продукции. Каждый из приписанных при ревизии мужчин обязан ежегодно отработать 17 дней пешим и 12 дней с лошадью».
Ледебур скрупулезно описал экономический механизм Алтайских заводов, основанный на подневольном труде. Горный совет в Барнауле, состоящий из инженеров и чиновников, определял объем работ в текущем году. Волостные учреждения на местах раскладывали повинность по конкретным людям: зажиточных отправляли «с лошадьми», бедных — на пешие работы. У чиновников были только цифры на бумаге — количество ревизских душ, но если учтённый при ревизии работник в действительности нетрудоспособен, то его долю приходилось отрабатывать тем, кто поздоровее.
Богатый крестьянин имел возможность отправить вместо себя батрака. Государству было все равно, кто исполнит «урок», главное, чтобы цифры сходились. Такая система повинностей действовала более ста лет, с тех пор как Елизавета Петровна распорядилась изъять у Демидовых их заводы на Алтае (1747) и передать в ведение Кабинета. Поэтому и крестьяне, там работавшие, стали называться «кабинетными». Впрочем, это не освобождало их от тяжелой физической работы на свежем воздухе.
Свобода приписным, заводским и кабинетным крестьянам была дарована на несколько дней позже крепостных крестьян Российской империи отдельным царским указом, подписанным 8 марта 1861 года:
«Для устройства быта крестьян, приписанных к Алтайским горным заводам, принять следующие основания: распространить на сих крестьян права свободных сельских обывателей — личные, по имуществу и по состоянию», — говорилось в указе.
Нижние и рабочие чины Алтайского горного округа, а также работники фабрик получили права свободных граждан: большинство — как свободные сельские обыватели, а население Барнаульского сереброплавильного завода — как обыватели городские.
Ключевое слово: свободные. Российские обыватели, хоть в городе, хоть на селе, могли достичь если не многого, то уж точно гораздо большего, чем прикованные к тачке подневольные работяги. Барнаульский чиновник Евгений Поликарпович Клевакин родился в семье мастерового и начал жизнь в горнозаводской среде, где мальчик без вариантов попадал в низший круг производственного ада: подмастерье, мастеровой, а в отдаленной перспективе — увольнение после 35 лет обслуживания плавильной печи, как правило, с потерей зрения, когда человек не видел уже ничего, кроме блеска расплавленного металла.
В своих «Записках провинциального чиновника» Клевакин вспоминал: «Мы были казенные, обязательные, приписанные к казенным горным заводам мастеровые, обязанные всю свою жизнь работать при заводах, и разве по болезненному состоянию 53-х лет от роду могли быть уволены „на свое пропитание“». Благодаря царю-освободителю Клевакин не ослеп у печи, а поступил в училище и затем сделал карьеру. В 1879 году (ещё при жизни Александра II) чиновник получил орден Св. Станислава, дающий право на личное дворянство. Конечно, Евгений Поликарпович был не обычный, а чрезвычайно энергичный человек. В разгар своей карьеры он попечительствует над томской тюрьмой и барнаульским пожарным обществом, пишет пьесу «Спаситель от Бога» и возглавляет Алтайское отделение черносотенной монархической партии «Союз русского народа». Доживает до свержения монархии и уходит со всех постов в почтенном 76-летнем возрасте. Стоит отметить, что спустя несколько месяцев после отставки Клевакина город Барнаул почти целиком выгорел в грандиозном летнем пожаре 1917 года. Но это, скорее всего, просто совпадение.
Конец Алтайского горного округа
Освобождение приписных крестьян растянулось на три года: в 1861-м освободились те, кто отработал на заводах больше 20 лет, в следующем году — те, кто отработал больше 15, и в 1863-м — все остальные.
«Многие рабочие из рекрутов сейчас же кинулись в те селения, откуда они были взяты, продавая за бесценок свои дома и хозяйство. Потом многие из них принуждены были возвратиться в горно-заводские селения вследствие того, что между их прежним положением — земледельцев и настоящим — горнорабочих, забывших сельскохозяйственный труд, успела лечь уже неизгладимая черта», — пишет Петр Голубев, этнограф и публицист, сосланный в Сибирь при Александре III за излишнее свободомыслие.
Брожение умов в том году на Алтае было сильным. В некоторых деревнях крестьяне отказались платить непонятно откуда взявшиеся подати (денежный оброк вместо прежней отработки на заводе), и властям пришлось для вразумления сельских тружеников отправить к ним воинские команды.
Отмена крепостного права только на Алтае обошлась казне в миллион рублей ежегодных убытков. До этого, по данным Голубева, Кабинет имел благодаря труду приписных крестьян чистую прибыль в размере 669 550 рублей.
Эту прибыль делала возможной только дешевая рабочая сила. Подневольный трудодень на заводе стоил копейки в буквальном смысле — от 5 до 25 копеек в зависимости от квалификации и стажа работника. При этом на покосах у зажиточных крестьян можно было получить до 10 рублей в неделю. Естественно, что, как только появился выбор, больше половины из 170 тысяч «приписных» покинули заводы, занявшись торговлей и сельским хозяйством. Наиболее способные стали чиновниками.
В результате резко возросли затраты на добычу и доставку руды, выжигание угля и оплату труда вольнонаёмных рабочих, которые ещё и забастовки устраивали в борьбе за свои интересы. Несколько лет отрасль держалась за счет запасов, накопленных в «старые добрые времена», но с конца 1860-х объемы производства начинают снижаться.
В 1893 году закрываются Барнаульский, Павловский и Локтевский сереброплавильные заводы. Выплавка золота упала почти до нуля, серебра и свинца — в десятки раз. Алтайский горный округ приказано было переименовать в Алтайский округ, поскольку горное дело больше не играло важной экономической роли в регионе.
