Империя из окна кареты
Почему Николай I отправил сына в Сибирь
В июне 1837 года произошло небывалое в истории Российской империи событие. Наследник престола, великий князь Александр Николаевич посетил Сибирь. Идея поездки принадлежала его отцу, Николаю Первому, и выглядела весьма экстравагантно. Прежде никому из Московских царей не приходило в голову отправлять своих отпрысков в Сибирь даже в виде наказания. Царевича Дмитрия услали в Углич, царевич Алексей содержался в Петропавловской крепости. Но Сибирь? Немыслимо!
Среди прочих регалий Романовы носили титул Царей Сибирских, однако, не имели ни времени, ни желания лично визитировать «места не столь отдаленные».
Николай Первый первым пришел к убеждению, что дальше так жить нельзя. В 18 веке немецкие ученые, из дальних странствий возвратясь, привозили российским государям подробные описания их владений на востоке и севере. Миллер, Паллас, Мессершмидт и другие путешествующие академики проделали огромную исследовательскую работу при Петре и Екатерине. Но тогда Сибирь была почти совсем неизведанной территорией, вроде другой планеты, и требовалось, хотя бы приблизительно, выяснить, что же там происходит.
К тридцатым годам 19 века информация была собрана, и государственная задача изменилась. Николай пожелал «сшить» всю империю на один фасон: «Православие. Самодержавие. Народность».
Венчание с Россией
Основной заботой Николая Первого было укрепление престижа власти. Слишком часто шатался российский трон за последние сто лет из-за дворцовых заговоров и переворотов. Слишком велика была угроза мятежа. По крайней мере, так представлялось Николаю, взошедшему на престол в окровавленном на Сенатской площади мундире. А все потому, что не только декабристы, но и самодержцы были страшно далеки от народа. За исключением столичных жителей, подавляющая масса населения никогда не видела своего монарха вживую и легко принимала за настоящего царя всяких самозванцев, вроде Емельяна Пугачева и других чудом спасшихся «Петров Третьих».
Путешествие наследника по России в 1837 году стало частью грандиозной кампании по ребрендингу имиджа дома Романовых. Подданные должны были своими глазами увидеть будущего царя и полюбить его, как родного.
Перед Александром в этой служебной командировке стояло две задачи: 1) себя показать; 2) людей посмотреть.
Главную цель путешествия Николай сформулировал в специально для этого написанной «Общей инструкции»: «… Узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным».
Далее уточнялось, что Александр должен сохранять вежливую дистанцию в отношении губернского дворянства и, напротив, демонстрировать непринужденное, приветливое внимание к представителям демократических сословий — купечеству и крестьянству.
По сути, это было хождение в народ. Правда, организованное по высшему разряду — в сопровождении свиты, жандармов, лекарей, пекарей и других необходимых людей. Беспокоясь, как бы его сын не отравился на провинциальном обеде какой-нибудь гадостью, Николай запретил Александру принимать приглашения на обеды от кого бы то ни было, кроме князя Сергея Голицына, чья кухня соответствовала vip-стандартам своего времени.
Защитив своего отпрыска со всех сторон и окружив его тройным кольцом охраны, Николай, тем не менее, требовал, чтобы Александр в ходе этой поездки «узнал правду». На прощальной аудиенции император так и объявил членам свиты наследника: «Я хочу, чтобы великий князь… видел вещи так, как они есть, а не поэтически. Великий князь должен знать Россию так, как она есть».
Самым известным спутником цесаревича в этой поездке был его наставник, поэт Василий Жуковский, который опоздал на императорский инструктаж, и наперекор царской воле, в лучших традициях романтизма, объявил путешествие своего воспитанника «венчанием с Россией». В маршрутном листе Александра значилось 30 губерний, каждая — словно невеста перед венцом. Это был именно тот поэтический взгляд, которого опасался император.
Игра в «Ревизора»
Александр и сопровождающие его лица вступили в пределы Сибири 31 мая 1837 года. Член свиты наследника Юрьевич так описывал этот день:
«Сегодня в 4 часа пополудни, взобравшись на самый высокий пункт Уральского хребта (близ станции Решеты, в 30 верстах от Екатеринбурга), на рубеже Европы и Азии, я, со спутником моим К.И. Арсеньевым, приказал подать себе по рюмке вина и выпили его за здоровье, каждый своего семейства, каждый за все свое, чтó оставили драгоценнейшего в Европе. Мы взглянули еще раз на Европу, вздохнули каждый про себя, и через минуту она была уже за горами».
Никто из спутников 19-летнего цесаревича прежде не бывал в Сибири. Все чувствовали себя не в своей тарелке. Как встретит их лежащая за Уралом страна фантастических богатств и диких народов?
Будущий повелитель многонациональной империи смотрел на своих азиатских подданных широко раскрытыми от изумления глазами европейца, попавшего к варварам. В письмах к отцу он рассказывал, что увиденная им в Тобольске женщина-вогулка (манси) — « ужаснейший урод, маленькая, черная, лицо плоское, две щели вместо глаз, одним словом, зверь, а не человек…», башкиры для него — «все ужасные уроды», киргизские султаны бросались за обедом на конину «как упыри». Похоже, наследник понемногу начинал понимать, что значит быть «Царем Сибирским».
Если представители туземных народов были для него совершенно непонятными существами из страшной сказки, то провинциальные чиновники и обыватели, наоборот, казались хорошо знакомыми персонажами — благодаря Гоголю.
Литературным кодом путешествия Александра стал «Ревизор», модная пьеса, премьера которой состоялась в Петербурге годом раньше. Василий Жуковский всеми силами продвигал комедию своего младшего друга и уговорил Николая разрешить постановку. Николай разрешил и не пожалел. Пьеса зашла ему чрезвычайно. На премьере император много смеялся, аплодировал и якобы даже сказал: «Всем досталось в этой пьесе. А мне — более всех».
«Ревизор» показал Николаю комическую модель провинциальной России, где инкогнито из столицы вызывает у местной администрации инстинктивный страх разоблачения. Путешествие наследника по России стало выездной постановкой великой гоголевской пьесы: провинция демонстрировала официальный восторг, но в душе трепетала, понравятся ли царевичу поспешно возведенные фасады? Наследник же в письмах к отцу сообщал об увиденном с иронией.
Из Верхнего Волочка Александр писал: «Городничий тамошний напомнил нам городничего из «Ревизора» своей турнюрой.
Николай отвечал: «Не одного, а многих увидишь подобных лицам «Ревизора», но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, но зато хорош по другим важнейшим достоинствам, в этом надо быть крайне осторожным».
Через неделю Александр снова описывает реального человека, как персонажа «Ревизора». Речь о сыне помещицы Жадовской, у которой наследник ночевал:
«Сын ее, отставной офицер, нас угощал, он должен быть удивительный чудак и напомнил мне Петра Ивановича Бобчинского, наподобие его он просил одной только милости чтобы довести до Твоего сведения, что я ночевал в его доме. Но и при сем случае я припомнил Твое наставление, любезный Папа, чтобы не показывать вид другим, что кажется смешным».
Николай отвечает с явным удовольствием: «Смеялся я, читая сцену с Бобчинским, хорош, должен быть, гусь; но спасибо тебе, что приучился не показывать смеху при других».
Отец и сын развлекались, представляя дремучих провинциалов гоголевскими персонажами, и не знали о том, что у их любимого автора есть ещё одна пьеса, на тот момент не опубликованная. «Женитьба» была написана Гоголем в 1835-м, но увидела свет только в 1842 году.
К путешествию наследника эта комедия подходила не хуже «Ревизора». На протяжении всей поездки ее участники чувствовали несоразмерность между пафосной заявкой на «венчание с Россией» и бытовой неловкостью самого процесса. Это был по-гоголевски странноватый свадебный кортеж, где жениху показывают невесту по частям: губернию за губернией, город за городом…
Многоликость «невесты» — самое смешное в этом путешествие «жениха». Так и подмывает переиначить «размышления» Агафьи Тихоновны: Уж как трудно решиться, так просто рассказать нельзя, как трудно! Вот если бы взять тобольскую даль и пермские заводы, да к ним прибавить ярославскую обходительность, костромскую древность, казанскую пестроту, таврическое плодородие, оренбургскую степную широту, московскую родовитость и петербургский шик, — вот тогда вышла бы Россия хоть куда. А то в одной губернии всё пространство, да воды нет; в другой заводы, да дым столбом; в третьей народ усердный, да чиновники как из «Ревизора»; в четвёртой встречают с восторгом, а за воротами бедность и пыль. Хорошо бы, чтобы одни только достоинства сошлись в невесте: и богатство, и кротость, и порядок, и живость, и чтобы без лишних прошений, без разбитых дорог, без городничих с бобчинскими. Тогда уж и венчаться не страшно.
Наследнику наверняка было страшно, хотя в письмах отцу он об этом словом не обмолвился.
Сибирь в дневнике Жуковского
Даже если поначалу, перед выездом из Петербурга, у Василия Жуковского и были какие-то романтические идеи относительно мистического венчания, то по ходу путешествия они развеялись. Одно дело воображать литературную карту России, сидя у себя в кабинете, и совсем другое — трястись день за днем по ужасным дорогам в неудобной повозке, а по ночам сражаться с безжалостными провинциальными клопами. Наверное, поэтому сибирский дневник Василия Андреевича написан сухо и деловито. Романтизм не выживает в трудных бытовых условиях.
В Сибирь свита наследника прибыла из уральских промышленных центров — Екатеринбурга, Невьянска и Тагила; 31 мая 1837 года путь пошёл через Тюмень к Тобольску. Жуковский описывает Тюмень без восторга: «длинный город на берегу Туры», дождь, встреча, толпа, бухарцы; город бедный, каменных обывательских домов всего несколько, присутственные места помещаются в постоялом доме. Тобольск в его записи тоже «бедный город»: нижняя часть небогата, верхняя страдает без воды, дуют холодные береговые ветры; при этом отмечены пятнадцать церквей, архиерейский дом, деревянные мостовые.
В Тобольске Жуковский успевает зарисовать место гибели Ермака и встретиться с Петром Ершовым, автора «Конька-Горбунка», прежде бывавшим у Жуковского на его литературных субботах в Петербурге. Они говорили о гибели Пушкина — самом важном событии этого года.
Обратный путь из Сибири на запад должен был идти через Ялуторовск, где жили ссыльные декабристы, в том числе Иван Якушкин, близкий Жуковскому человек. Встреча была запланирована, но сорвалась из-за несчастного случая: кучер Жуковского сбил женщину. Поэт занялся пострадавшей, отвёз её на ближайшую станцию, хлопотал о помощи и из-за этого отстал от великокняжеского поезда. В результате он не решился ещё задерживаться в Ялуторовске и позже мучительно упрекал себя: «Досадно до отчаяния, что не остановился в Ялуторовске». В письме к императрице он писал, что пропустил случай утешить «бедных изгнанников», и этот случай уже не вернётся.
Зато в Кургане, 6 июня, на Троицын день, встреча с декабристами всё-таки состоялась. Наследник был размещён напротив дома Михаила Нарышкина; Жуковский подробно записал устройство этого дома: гостиная с двумя кирпичными печами, фортепьяно, рисунки — голова Велизария, голова Мадонны, семейные портреты над софою в кабинете. Декабристы даже в далекой ссылке сохраняли образованный, культурный быт, прежде немыслимый в этих краях.
По воспоминаниям декабриста барона Андрея Розена, Жуковский сказал ему: «Будьте спокойны, я все представлю его высочеству… где он только может сделать какое добро, там сделает его охотно». Розен также вспоминал, что Жуковский после свидания «неоднократно просил» за декабристов цесаревича и писал им: «Будьте уверены, не перестанем быть вашими старыми хлопотунами».
После Кургана декабристская тема становится для Жуковского самым насущным делом. По дороге в Златоуст он отправляет Николаю ходатайство об облегчении их участи. Царский ответ приходит быстро, уже 23 июня в Симбирске Жуковский узнает: нескольким декабристам из Тобольской губернии разрешается поступить рядовыми в Кавказский корпус. Подписывая указ, Николай якобы сказал: «этим господам путь в Россию ведет чрез Кавказ».
Сразу после этого декабристы Нарышкин, Назимов, Лорер и Лихарев были отправлены на Кавказ через Казань и Ростов-на-Дону. Барону Розену, из-за болезни ноги, разрешили нести службу в Кавказском линейном батальоне в тихом Кисловодске.
Для облегчения участи тех, кого Николай не пожелал отпустить из сибирской ссылки, Жуковский разработал отдельный проект — дарование декабристам свободы в рамках Сибири. Он писал:
«Сибирь имеет нужду в людях, чтобы быть разработанною для просвещения: вечно ли ей быть пустынею или вертепом разбойников, смирных от бессилия?
Но Провидение бедствием одной стороны хочет пролить добро на другую. Люди сии, могущие положить основание общественной образованности в глубине Сибири, теперь существуют в ней, и во множестве. Надобно только воспользоваться ими заблаговременно, пока их нравственные силы еще не раздроблены несчастием. До сих пор несчастие им учитель; скоро оно может сделаться их убийцею. Теперь еще они люди, скоро будут дышащие трупы.
Пускай же место ссылки обратится для них в отечество со всеми выгодами, какие всякое отечество представляет детям своим, и они воскреснут» — писал Василий Андреевич.
Однако, он так и не решился поделиться этими мыслями с императором. Путешествие наследника завершилось, была опубликована «хроника восторга», в которой официальные лица делились своим переживанием счастья от встречи с наследником. Николай счел проект «венчание с Россией» успешным. И уехал заграницу отдохнуть. В ближайшие годы он ничего не хотел слышать о Сибири и декабристах.
