Разрушение Арсеньева
Почему автор «Дерсу Узала» пожелал уйти вслед за своим героем
Автор: Сергей Ташевский
В XIX веке в мировой изящной словесности возникло течение, которое исследователи позднее назвали «колониальной литературой» (хотя вернее было бы сказать «колонизаторской»). Майн Рид, Фенимор Купер, Киплинг и так далее. Эта проза в основном рассказывала об идеальных, пусть порой и драматических, отношениях между несущими свет цивилизации колонизаторами и аборигенами, которые «тоже люди». И, конечно, такая литература должна была появиться в России. Она и появилась — хотя немного позже, в начале XX столетия, когда на Дальний Восток приехал молодой офицер Владимир Арсеньев, чья военная карьера (кажется, неожиданно для него самого) обернулась славой ученого, путешественника и популярного писателя. Впрочем, и офицером он стал почти случайно.
История предков Арсеньева по мужской линии представляется простой и короткой. Дед Владимира, тверской мещанин Федор Иванович Гоппмайер, как гласит предание, был голландцем, приехавшим в Россию «в качестве химика». Что это означает, одному богу известно — возможно, он был просто студентом, окончившим химический факультет, которого кто-то нанял в гувернеры. А может и правда был профессором химии. Кто знает. В России он как-то прижился и даже обзавелся поместьем и богатством, которое тратил на выпивку и «легкую жизнь». Но легкого в России ничего не бывает, за все надо платить судьбою. И голландца угораздило встретить дворовую девку Агафену, крепостную его соседа, некоего генерал-майора Лодыгина. Вот тут между ними и «произошла химия», как сказали бы сейчас, так что очень скоро Агафена прижила от него ребенка. Подробности этой истории неизвестны, но хронология и факты указывают на страстный и долгий роман: видимо, стареющий Гоппмайер много лет уговаривал соседа дать его возлюбленной, Агафене, «вольную». Копил для нее деньги. Пока же суть да дело, она родила сына, и за отсутствием официального отца ему дали фамилию по имени крестного — Арсеньев. Имя же присвоили «Клавдий», чтобы сразу было видно, что кто-то из родителей читал Шекспира (или, может, чтобы ребенок поменьше прятался за занавесками). А в 1855 году, когда Клавдию исполнилось 7 лет, «вольная» наконец была получена, любящие сердца соединились, обвенчались и уехали в Петербург. От счастья Гоппмайер забыл о такой мелочи, как оформление отцовства, он радовался каждому новому мгновению жизни со своей прекрасной возлюбленной. Рестораны, шампанское, нумера… И очень скоро перерадовался, так что в самый неожиданный момент его хватил апоплексический удар. В итоге Агафена осталась вдовой, с фамилией Гоппмайер, но с каким-то Клавдием Арсеньевым на руках, и почти без средств к существованию. Пришлось опять работать. Эта судьба была уготована и Клавдию, который подрос, окончил школу и поступил на службу в железнодорожное ведомство чиновником низшего разряда. От отца ему не досталось никакого наследства, кроме небольшой, но разнообразной библиотеки, да любви к чтению, которую он в свою очередь передал детям. И особенно второму сыну, Владимиру Арсеньеву, который родился в августе 1872 года.
Библиотека, в которой были и модные приключенческие романы, и труды Брэма по биологии, сыграла в судьбе Владимира важнейшую роль. Он буквально пожирал книги Фенимора Купера и Майн Рида, изучал повадки животных и мечтал о приключениях и путешествиях. В первые странствия на самодельной парусной лодке Володя отправился уже лет в 12, когда гостил у дяди в деревне под Тверью, и с тех пор тяга к «первооткрывательству» и географии не оставляла его ни на день. Но увы, школьными успехами он не блистал, был обычным подростком, не отягощенным дисциплиной и прилежанием, и потому до университета так и не добрался. Хуже того, за какую-то провинность его выгнали на предпоследнем году обучения из гимназии, и чтобы продолжить образование он по настоянию отца поступил в Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище. Как вскоре оказалось, это был не худший выбор. Естественные и точные науки для будущих офицеров тогда преподавали лучшие преподаватели Петербурга, а география и вовсе вел известный путешественник Михаил Ефимович Грум-Гржимайло, «заразивший» юношу своими рассказами о почти не исследованных тогда территориях на Дальнем Востоке. Кроме того, армейская дисциплина неожиданно пошла Владимиру на пользу — он быстро превратился в самостоятельного, собранного и целеустремленного человека. Стал активно заниматься самообразованием, читал по ночам книги, которые рекомендовал ему Грум-Гржимайло. И в итоге закончил училище с отличием.
С армией он свою судьбу связывать все равно не хотел. Они с отцом заранее решили, что после училища Владимир будет учиться на инженера-кораблестроителя. Однако государство в России всегда умело удивлять своих подданных — по мелочи и по-крупному. В данном случае оно подбросило пустяк, который полностью изменил жизнь Арсеньева: пока он проходил курс в училище, вышел приказ, обязывающий всех выпускников (в том числе и обучавшихся, как Владимир, за свой счет) «отслужить» ровно столько лет, сколько понадобилось на их обучение. То есть, по-современному говоря, для юнкеров ввели «распределение». И Арсеньев, которому по такому случаю присвоили чин подпоручика, отправился служить в 14-й пехотный полк, стоявший тогда в городе Ломжа, на территории аннексированного Россией Царства Польского. Так началась его «взрослая жизнь».
Чтобы было уж совсем «по-взрослому», при первом же отъезде в отпуск он женился на 17-летней подруге своих сестер, Анне Кадашевич, с которой был обручен чуть не с детских лет, и на следующий день после свадьбы они вместе вернулись в польский гарнизон.
Местечко милое, уютное и европейское, но вот «первооткрывать» там было решительно нечего. Единственным видом экспедиций, который практиковался там русскими офицерами, были походы по кабакам. И потому, памятуя рассказы своего учителя Грум-Гржимайло, Михаил подал прошение с просьбой о переводе на Дальний Восток, в Приамурский военный округ.
Анне эта идея показалась немного дикой. Она вообще с удивлением узнавала, что за человек ее муж: «Он приносил домой всякую гадость: поставил террариум, там жили жабы, ящерицы. Ещё возился он со зверьками — жуки, бабочки, всевозможные насекомые, всех на булавку и говорил мне: „Нюра, посмотри, какая прелесть! Какая красота!“ Я же не понимала этой красоты». Неудивительно, что, узнав о своей беременности, она уехала к родителям, в Петербург. А Владимир буквально в тот же месяц отправился во Владивосток.
Но все это случилось летом 1900 года, в самый разгар «Боксерского восстания» в Китае, которое подавляла не только Англия, но и коалиция из кучи стран (в том числе Россия). На китайской границе было неспокойно, поэтому в районе Благовещенска по дороге к новому месту назначения Арсеньева мобилизовали — и отправили в действующие войска. Ему даже довелось поучаствовать в паре боевых столкновений с китайцами и позднее получить за это памятную медаль. Так что до Владивостока он добрался лишь к осени. И сразу занялся исследованием ближних и дальних окрестностей города.
Вообще это в его офицерские обязанности не входило — достаточно было «сидеть» в гарнизоне и выполнять распоряжения начальства. Свои поездки Арсеньев организовывал в свободной время, и уж конечно за свой счет. Впрочем, на эти короткие «вылазки» с ним часто выезжало несколько любознательных приятелей, увлекавшихся краеведением (ну, или просто любивших приключения). Они делали наброски пейзажей, составляли карты, вели дневники, собирали минералы, изучали животный и растительный мир. Короче говоря, проводили мини-экспедиции, после каждой из которых Арсеньев составлял краткий, но емкий отчет. Вскоре этими отчетами заинтересовалось начальство крепости, и с 1902 года поручика Арсеньева назначили заведующим охотничьей командой полка. «Охотничьей» не столько в смысле охоты на дичь, а состоящей из «охотников» — то есть офицеров и солдат-добровольцев, по собственному желанию («охоте») готовых идти на риск. По-современному говоря, это была разведывательная группа, с которой Арсеньев удалялся от крепости на все большие расстояния, за пару лет исследовав почти весь юго-восток Уссурийского края. Он составлял карты местности, собирал гербарии и коллекции минералов и даже проводил археологические раскопки. Дело это было довольно опасное. Много раз он тонул, замерзал, оказывался под обстрелом и китайских разбойников, «хунхузов», и «своих», российских беглых каторжников. Тем не менее, эти экспедиции мало-помалу стирали «белые пятна» с карты между Хабаровском и Владивостоком, а за Арсеньевым установилась слава не только храброго путешественника, но и талантливого ученого-натуралиста. Его заметки и отчеты об экспедициях, написанные живым и образным языком, все чаще появлялись на страницах научных журналов. Он стремительно «влюблялся» в дальний Восток, знакомился с немудреным бытом местных жителей и все более становился человеком «таежным», чувствующим себя в лесу и на сопках как дома.
Дом у него во Владивостоке, впрочем, тоже был — и довольно уютный, хотя располагался на улице с названием «Гнилой Угол», что постоянно приводило в уныние его супругу, приехавшую с ребенком из Петербурга. Тем не менее, она, как могла, участвовала в работе Арсеньева, собирала его в экспедиции, делала записи под диктовку. Помогал ему даже старший сын, Воля, которого Арсеньев с трех лет брал на короткие выезды и приучал к экспедиционной жизни. Скоро у Владимира и Анны родился второй ребенок…
Но эта идиллия продолжалась недолго: грянула русско-японская война. Владивосток готовился к осаде (которой в итоге, впрочем, так и не случилось), все семьи военных были эвакуированы в тыл. По дороге в Петербург простудился и умер младший сын Арсеньева, которому не было и двух лет. Сам Владимир даже не мог поехать на его похороны, он теперь полностью перешел под начало командования и с небольшими отрядами вел разведку на нескольких направлениях, а в 1905 году был назначен начальником «летучего отряда», включавшего в себя все четыре конно-охотничьи команды Владивостокской крепости. В серьезных сражениях побывать ему так и не удалось, но он участвовал во множестве мелких стычек с отрядами китайских разбойников, за что спустя год получил несколько боевых орденов («Анна», «Станислав» и так далее — «джентльменский набор» русского офицера). Однако начальство отметило его заслуги не только железными побрякушками. Арсеньевым заинтересовались службы разведки.
Начисто проигранная война с Японией вскрыла как нарыв полное незнание русскими генералами «театра военных действий». Никто не знал, по каким дорогам и тропам можно отступать (или дай бог наступать), где живут какие племена, откуда может грозить опасность. Вот все это на случай новой войны с Японией или Китаем и предложили выяснить только что повышенному в должности штабс-капитану Арсеньеву, заодно снабдив его полномочиями по изничтожению банд разбойников-хунхузов. Так началась череда знаменитых Сихотэ-Алинских экспедиций, о которых читателям известно из его книг.
Отряд в подчинении Арсеньева, впрочем, был довольно скромным — двадцать или тридцать человек, пусть и вооруженных хорошими винтовками. Разгромить его было не сложно, поэтому для успеха предприятия очень важен был контакт с местными жителями. К счастью, Арсеньев был человеком обаятельным, обладал располагающей к себе внешностью, а, главное, искренне интересовался жизнью местных племен. Очень скоро ему удалось войти в контакт с орочолами, удэгейцами и другими местными народностями (в том числе и с мирными китайцами, жившими в Уссурийском крае), причем со многими охотниками он завязал дружеские отношения. Как известно из его романов, самой важной встречей оказалось знакомство с пожилым гольдом (нанайцем) Дерсу Узала, которое произошло 3 августа 1906 года в верхнем течении реки Тадуши. На два экспедиционных сезона Дерсу стал для Арсеньева постоянным проводником, и перед ним открылась другая сторона таежной жизни. В Дерсу он увидел не только талантливого от природы охотника и следопыта, но и хранителя первозданных моральных ценностей, глубокого философа и духовидца. Их дружба продлилась до самой гибели Дерсу, которая произошла в 1908 году. Но даже после смерти он продолжал занимать мысли Арсеньева, что видно, например, из записей в его поздних дневниках…
Между тем успех Сихотэ-Алинских экспедиций, которые продолжались до 1910 года, вознес Арсеньева на новую ступень карьеры. В первый раз за много лет ему удалось добраться до Петербурга, куда он доставил для передачи в музеи часть своих коллекций. По многочисленным просьбам ему пришлось много раз выступить с докладами о положении дел в Уссурийском крае, и они имели столь шумный успех, что спустя год Арсеньев был награжден медалью Русского географического общества. Наконец, в начале 1911 года его вызвали в Хабаровск и предложили работу в Главном управлении землеустройства — с увольнением с военной службы.
Штатская должность!
После почти 20 лет военной службы у Арсеньева не было никаких иллюзий по поводу армии, он терпел военную службу со всеми этими «кодексами офицерскими чести» как неизбежное зло, помогавшее организовывать экспедиции. Но сам нередко ощущал себя между молотом и наковальней — настолько ему не нравилось, как русские относятся к природе Приморья и к местным жителям. Он совершенно не питал иллюзий насчет того, как российское государство и его подданные обращались с «туземцами» на практике. В своих этнографических очерках он прямо писал, что русские переселенцы, явившиеся в край, спаивают и грабят местных жителей и хищнически уничтожают природу всюду, где появляются. Ведут себя как «временщики», причем не только промышленники и искатели золота, но даже крестьяне, русские поселенцы, в том числе и староверы. Что уж говорить про солдат! Арсеньеву до сих пор приходилось закрывать на это глаза, всегда быть «на стороне русского оружия». Поэтому, освободившись от офицерских обязанностей, он поначалу вздохнул вольнее.
Но какое там! Вскоре выяснилось, что гражданская служба лишь маскировка. Экспедиции, которые Арсеньеву предстояло вести под видом «исследовательских», курировала служба разведки, и их целью была борьба с многочисленными китайскими бандами в Приморье. Маршруты экспедиции были строго засекречены, а ее участники вооружены отнюдь не только теодолитами. Всех задержанных в тайге бандитов и браконьеров Арсеньеву надлежало отправлять в назначенные пункты на берегу моря, где их должны были подбирать проходившие мимо рейсовые суда. Зато возможностей для исследовательской деятельности сильно прибавилось.
В России почти всегда так: наука лучше всего финансируется, если она хоть каким-то боком связана с войной или полицейским надзором. Однако итогом первой из этих экспедиций, помимо 204 сожжённых браконьерских фанз и огромного числа задержанных браконьеров и хунхузов, все-таки было множество археологических находок и новые коллекции, которые Арсеньев позднее отправил в Петербург. Так — год за годом — продолжалось в течение нескольких лет. «Одной рукой» он вел разведывательную деятельность и боролся с китайскими разбойниками, второй — занимался наукой. И в конце концов абсолютно привык к этому своему «двойному» положению.
Но в 1914 году началась I Мировая война, и акценты сместились. Все деньги и военные силы Россия теперь тратила на Западе, и экспедиции Арсеньева остались без финансов. Хотя ему уже присвоили чин подполковника, пришлось теперь сидеть безвылазно в Хабаровске, обрабатывать собранные материалы, писать отчеты и научные работы. Именно в эти годы Арсеньев и начал создавать свою, ни на что не похожую, прозу, в которой соединялись этнологические наблюдения, приключенческий сюжет и философские размышления о месте человека в природе. Многие его рассказы и очерки публиковались в печати и ранее, но главные романы — «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» были дописаны только к 1917 году. К моменту, когда об их издании, казалось, нечего было и думать.
И правда! Проза, написанная от лица царского офицера — что могло быть неуместнее в эпоху победившего пролетариата? Но неожиданно и сам Арсеньев, и его книги оказались для Советской власти вполне уместны.
Причин тому было несколько. Во-первых, приключенческий жанр в чистом виде — с погонями, голодовками, схватками с тиграми и разбойниками — идеально ложился на воспитательные задачи советской детской литературы, где о выживании и мужестве полагалось писать увлекательно и без лишней рефлексии. Во-вторых, книги Арсеньева отлично работали на актуальную советскую задачу — освоение и заселение Дальнего Востока: они показывали этот суровый край заманчивым, познаваемым, пригодным для жизни советского первопроходца. В-третьих, образ Дерсу Узала прекрасно вписывался в советскую риторику дружбы народов: русский и «малый народ» Севера идут по тайге плечом к плечу, и один многому учится у другого. Правда, для этого книги пришлось изрядно почистить: советские издания «По Уссурийскому краю» и особенно поздний компилятивный вариант «В дебрях Уссурийского края» выходили в сильно сокращенном, местами вдвое, и заново отредактированном цензурой виде — из текста исчезали религиозные рассуждения, некоторые не вполне лояльные пассажи о государстве, лишние сложности характеров. Как бы то ни было, «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» в первый раз вышли еще в начале 20-х годов в издательстве Владивостока и на протяжении всего существования СССР выдержали кучу переизданий.
Особенно помог книгам Арсеньева восхищенный отзыв вернувшегося в СССР Горького, который к тому моменту был «перекормлен» чудовищной продукцией советских писателей и радовался любой написанной по-человечески книге: «Книгу Вашу я читал с великим наслаждением. Не говоря о её научной ценности, — конечно несомненной и крупной, — я увлечён и очарован был её изобразительной силой, Вам удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера».
И самому Арсеньеву Советская власть, кажется, жить практически не мешала. Более того, его постоянно назначали на какие-то должности, он как представитель Дальревкома периодически ездил в Москву, курировал и организовывал новые экспедиции. Этой советской чиновничьей суеты в его жизни год за годом становилось все больше, так что не хватало даже времени закончить главную книгу, «Страна Удэге», которую он писал почти тридцать лет, чуть не с первых дней своего приезда на Дальний Восток. Но атмосфера, в которой он начинал книгу, безвозвратно ушла. За это время он осиротел (вся семья, и отец, и мать, и сестры погибли в Петрограде осенью 1918 года, в разгар революционной смуты, от рук бандитов, рыскавших по квартирам в поисках поживы). Ушли и люди, с которыми начиналась его экспедиционная жизнь. Одни погибли на «Гражданской», другие уехали в эмиграцию. Вокруг него в экспедиции были теперь другие — вроде тоже русские, но те, чьего языка он порой совсем не понимал. «Я вышел из палатки и вновь увидел чужих людей. Я старался уловить хоть одну черту в лице их, хоть жест, хоть что-нибудь в этике, что напомнило бы прошлое. Тщетно! Кругом все чужие лица. Наскоро я напился чаю, сел в лодку и велел отчалить. Я убегал от этих людей. Я понял, что успокоение найду только в одиночестве. Все в прошлом!» Так писал он в 1927 году.
Примерно в том же году им заинтересовалось-таки ГПУ, вызвали для беседы. Что это такое он говорил? Мол, «Масса энергии уходит зря, без займов не обойтись, нет широкого кругозора у людей, чистота на улицах Германии и грязь в Хабаровске…» Пришлось долго и нудно оправдываться. Все это постепенно превращалось почти в рутину — задание за заданием, должность за должностью, донос за доносом. Для Арсеньева это было невыносимо.
«Я стал уставать от людей и многого не понимаю, чего они хотят и почему так озлоблены друг на друга… Мое желание — закончить обработку своих научных трудов и уйти, уйти подальше, уйти совсем — к Дерсу!» — писал он незадолго до смерти. Но приходилось, как и прежде, жить жизнью советского служащего. И что бы ему сказал Дерсу Узала?
Что в книге Арсеньев кое-что утаил? Он ведь почти скороговоркой рассказал о смерти Дерсу в тайге, у костра — мол, лихие люди проходили мимо и убили старика. За что? Почему? А ведь Арсеньев, возможно, сам оказался случайной причиной его гибели. И умер Дерсу от удара ножа негодяя, готового на все, лишь бы завладеть дорогой вещью — подаренным Арсеньевым новеньким ружьем. Ах, не стоило дарить этот дорогой винчестер, не нужен он был ему (Дерсу бы отказался, но нельзя обижать друга).
Впрочем, спустя пол-столетия именно эту историю рассказал в своем фильме «Дерсу Узала» Акира Куросава. В нем Дерсу, «таежный Чингачгук», не просто умирает от руки случайных разбойников, он уходит вместе с девственным и прекрасным миром Приморья, который разрушил человек. И одним из этих разрушителей — невольно — оказался сам Арсеньев.
«Цивилизация родит преступников. Созидай своё благополучие за счет другого — вот лозунг двадцатого века. Обман начинается с торговли, потом, в последовательном порядке, идут ростовщичество, рабство, кражи, грабежи, убийства и, наконец, война и революция со всеми их ужасами. Разве это цивилизация?!»
Глядя на то, как по нетронутой тайге распространяются вырубки, пожарища и просеки железных дорог, Арсеньев чувствовал, что сам причастен к этому разрушению. Ведь по долгу службы он должен был теперь вести разведку для будущей индустриализации, планировать «завоевание» природы. Но его собственная природа не могла с этим смириться.
Он умер 4 сентября 1930 года, буквально неделю не дожив до своего 58-летия. Умер как-то нелепо, неожиданно. Вернулся из инспекционной поездки, в которой слегка простудился. Вызвали врача. Тот сказал, что никакой опасности нет. А спустя два часа у Арсеньева внезапно остановилось сердце. Острая пневмония, осложнение. Но может, ему просто не хотелось больше жить.
Хоронили его во Владивостоке (где он прожил последние 12 лет со своей второй супругой) всем городом. С оркестрами, с почетным караулом. Вся дорога до кладбища утопала в цветах. Тысячи людей шли за гробом. Говорят, никого так во Владивостоке раньше не хоронили. А спустя несколько месяцев в городской партийной газете «Красное знамя» вышла уничижительная статья «В.К. Арсеньев как выразитель идеи великодержавного шовинизма». Если бы дожил, ясно, какая участь его ожидала. Дальше — больше. Арестовали вдову писателя, Маргариту Арсеньеву. То выпуская ненадолго, то арестовывая вновь, как любили делать в НКВД, ее допрашивали о докладах Арсеньева про японскую экспансию в Приморье. А потом как-то само собой вышло, что он был японским шпионом, а она — помощницей. В 1938 году ее расстреляли, а дочь Арсеньева, Наталью, отправили в ссылку, как дочь врага. Весь отцовский архив, который хранился у нее, в войну куда-то пропал, в том числе исчезла и рукопись «Страны Удэге», над которой он работал 27 лет. Но между тем книги Арсеньева продолжали в СССР издавать и переиздавать.
Безумная ситуация! Семья репрессирована, но книги, которые хвалил Горький (и которые, по слухам, нравились Сталину) продолжают выходить стотысячными тиражами. В конце концов про то, что Арсеньев японский шпион, как-то забылось, и в 1957 году вышла даже его книга для детей, «Жизнь и приключения в тайге». И пионеры поехали в гости к… вдове Арсеньева!
Да! Первая жена Арсеньева, Анна, пережила всех. Может, помогло простое, «пролетарское» происхождение (в отличие от Маргариты, которая была наполовину француженка и училась до революции в Швейцарии). А может, о ней просто забыли. Но вот — вспомнили. И теперь она по праву выжившей рассказывала, как участвовала в литературном творчестве мужа и как «не раз Володя своими экспедициями опустошал мою кассу…». «…Я тоже кусочек арсеньевских книг», — говорила она в интервью, данных советским журналистам. И кто докажет обратное? В конце концов, это удобнее, чем вспоминать о судьбе его второй семьи. Между тем именно расстрелянная в 1938 году Маргарита 11 лет вела переписку Арсеньева на нескольких языках, редактировала его рукописи, стала его секретарем, помогала с изданием книг…
Но и о ней все-таки вспомнили недавно, в 2022 году, когда в самом центре Владивостока появился мурал работы московской художницы Натальи Денисовой «Маргарита, окно открыто!» Он как бы про двух Маргарит — про жену Арсеньева и про героиню булгаковского романа. Во Владивостоке ведь бытует версия, будто Маргарита Арсеньева могла быть прообразом булгаковской «подруги Мастера». Наверное, звучит нелепо (хотя с Булгаковым они действительно были знакомы — вдова Арсеньева встречалась с ним в Москве в 1931 году). Но с тех пор как появился мурал, в городе и правда начала происходить какая-то чертовщина.
Сперва на стене дома-музея Арсеньева (где, как известно, он жил со второй своей семьей, то есть с Маргаритой и Натали больше десятилетия) «Мемориал» установил памятную табличку «Последнего адреса». Первую «мемориальскую» табличку во Владивостоке — и она была посвящена Маргарите, которую в 1937 году увезли отсюда на допросы и смерть. Но 13 июня нынешнего года эту табличку сняли, как «не согласованную». Будто все начинается сначала.
Ну разумеется! Книги Арсеньева (снова переделанные — все «про бога» туда конечно вернули), воспевающие Дальний Восток, опять нужны нынешней власти. «Колониальная литература» напоминает об имперском могуществе. Но конечно ей нужны живые, не расстрелянные вдовы. И не убитый русскими бандитами Дерсу Узала. Ей нужно чтобы все было хорошо.
