Кругосветный скандал
Как Крузенштерн пережил свое знаменитое плавание
Автор: Сергей Ташевский
220 лет назад, в августе 1806-го, в Кронштадт после трехлетнего плавания наконец вернулись шлюпы «Надежда» и «Нева» — и Россия официально получила статус «кругосветной державы». По мировым меркам не бог весть какая сенсация: за два века, прошедших с плавания Магеллана, корабли трех стран (Испания, Англия, Франция) в общей сложности обогнули земной шар 15 раз. Эти экспедиции складывались по-разному: в одних, как у того же Магеллана, погибла большая часть команды и сам капитан, в других случались болезни, раздоры, войны с местным населением. Но, пожалуй, русская «кругосветка» оказалась из всех самой скандальной. Причем скандал она гордо несла вокруг земного шара в себе самой, бережно погрузив его в Петербурге на борт флагманского корабля «Надежда».
С чего все началось
Итак, пока другие страны 200 лет подряд отправляли своих моряков в кругосветные путешествия, Россия, как говорится, «сосредотачивалась». И многие даже недоумевали, почему так долго? Ведь первым о плаваниях к Камчатке и «кругосветке» начал мечтать еще Петр I, но дальше экспедиций Беринга при его жизни дело не пошло. Потом Петр II и две императрицы русский флот слегка запустили, и лишь при Екатерине II он снова оказался в центре государева внимания. Однако теперь во главе угла была экономика, и «кругосветка» была нужна не только ради географических открытий и политического престижа, а «ради развития пушной торговли на Тихом океане». Для этого предполагалось направлять корабли на Камчатку через мыс Горн, а потом через Индийский океан — домой. В 1786 году первую русскую «кругосветку» начали всерьез готовить и даже почти снарядили пять кораблей под командованием опытного капитана Григория Муловского. Но, на беду, началась война с Турцией, а потом случилась Шведская кампания, во время которой Муловский погиб. И «кругосветку» снова отложили.
Морское ведомство продолжало этот проект разрабатывать и бомбардировало высочайших особ идеями подобного путешествия. Однако Россия уже плотно вошла в полосу внешнеполитической турбулентности: либо какая-то война у нее уже шла, либо с тревогой ожидалась, либо планировалась в патриотических мечтах. Денег на такие пустяки, как кругосветка, всегда не хватало. Лишь когда стало ясно, что на Дальнем Востоке империи тоже может запахнуть порохом, Александр I дал наконец предприятию «зеленый свет». Но и он не стал широко открывать казну для морского ведомства. Предприятие (по крайней мере, формально) в равных долях финансировали государство и только что созданная Русско-Американская компания, монополист в торговле сибирской и дальневосточной пушниной. Конечно, в ту эпоху политики зарабатывали деньги без лишней скромности, и одним из главных акционеров компании был сам император, но тут уже диалектика, поскольку где в России кончается «государственный» карман и начинаются карманы ее властителей, не знает никто.
В любом случае, денег на экспедицию выделили негусто, их хватало только, чтобы подготовить два корабля океанского класса. Но и того казалось много: опытных капитанов, умеющих хорошо управляться с такими мощными судами, сыскать в России тоже было непросто. Собственно, двое их и было — Юрий Лисянский и Иван Крузенштерн. В свое время, будучи выпускниками кадетского корпуса, оба они мечтали попасть в «кругосветку» к Муловскому, но тогда предприятие сорвалось. Зато в следующие годы и Лисянский, и Крузенштерн намотали по океанам столько морских миль, что их коллегам оставалось только завидовать. Аляска, Канада, Карибские острова, Африка, Китай… Оба были боевыми офицерами, участвовали во множестве сражений и вообще считались в России настоящими «морскими волками», так что выбор был очевиден. Правда, сам Крузенштерн уже почти отчаялся мечтать о кругосветной экспедиции: он ведь много раз подавал рапорты с проектами такого путешествия и регулярно получал отказ. Поэтому как раз в 1802 году он решил, что с него довольно. «Списался» на берег, женился, купил имение и начал обустраивать семейную жизнь. Ему, в конце концов, было уже 32 года — возраст по тем временам солидный. Можно, в принципе, писать мемуары. И тут вдруг его срочно вызывают на службу и предлагают возглавить экспедицию! Что за напасть?
Сперва Крузенштерн отказался, но отказ не приняли, прозрачно намекнув, что «если не он, то кто?». Мол, без него «кругосветку» придется просто отменить. Такого, конечно, знаменитый капитан позволить не мог и в итоге дал себя уговорить. Что же касается холостяка Лисянского, то его и уговаривать долго не пришлось — он легко согласился стать капитаном второго корабля. Но вот сами корабли… Подходящих для «кругосветки» судов океанского класса, готовых к такому путешествию, в России вдруг не оказалось. Они вроде были, но одни уже окончательно сгнили, а другие требовали долгого ремонта.
В принципе, были в России и мастера, готовые построить такие суда на заказ, но тут требовалось время, а старт экспедиции уже был намечен, и до него оставались считаные месяцы. Поэтому, пока шли переговоры с Крузенштерном, Лисянский был командирован за границу, чтобы «что-нибудь срочно закупить». Сперва он поехал в Гамбург, где подходящих судов по нужной цене не нашлось, потом в Лондон. Времени не хватало, поэтому в Англии пришлось брать что есть, и втридорога. Можно сказать, что Лисянскому «впарили неликвид» — видавшие виды шлюпы Leander и Thames, которые не мудрствуя лукаво переименовали в «Надежду» и «Неву». «Нева» была еще туда-сюда, а вот «Надежда» оказалась в почти безнадежном состоянии, у нее подгнила местами обшивка и даже две мачты держались чуть не на честном слове. В Англии ее корпус слегка подлатали, но мачты менять не стали, поскольку тут нужна была долгая работа. Сделали вид, будто все нормально. Кто-то из организаторов экспедиции решил, что если до руководства дойдет, в каком ужасном состоянии находится только что купленное Лисянским судно, его снимут с должности капитана. А если что качественное в этой экспедиции было, так это именно капитаны. Поэтому поплыли на том, что бог дал. Позднее, на полпути, в Бразилии мачты все-таки поменяли — и, конечно, втридорога, зато Лисянский прошел всю экспедицию с начала и до конца.
Коварный указ
Но на этом интриги и проблемы только начинались. Дело в том, что Александр I рассчитывал из этой экспедиции (организованной, что уж там скрывать, на медные деньги) «выжать» все, что можно. Не только открыть путь к Аляске, упростить снабжение колоний, проложить маршрут поставки пушнины с Дальнего Востока в Китай, составить карты и планы, и так далее — но и наладить, наконец, дипломатические отношения с Японией. А это по тем временам была задача почти невыполнимая, вроде полета на Марс. Япония оставалась «закрытой» страной, ни с какими европейцами она дела иметь не желала. Мелкое исключение делалось только для голландцев, да и то по одному кораблю с товарами в полгода, или что-то в этом роде. С Россией у японцев, впрочем, тоже была какая-то договоренность, позволявшая раз в год русскому кораблю (одному!) ненадолго вставать на рейде в Нагасаки и привозить какое-нибудь послание, которое японские власти, как правило, оставляли без ответа. Вот такая дипломатия. И чтобы «сломать этот лед», Александр I приказал отправить с экспедицией человека максимально для дипломатии непригодного, зато «своего» и при дворе, и для Русско-Американской компании. А именно камергера Николая Резанова, зятя купца Шелихова (который, собственно, Русско-Американскую компанию и основал). Шелихов к тому моменту, впрочем, уже умер, и Резанов оказался одним из его наследников, так что в этом путешествии он должен был как бы представлять русский бизнес. С другой стороны, Резанов был известен как ловкий царедворец, протеже Гавриила Державина и графа Палена. Он даже состоял в заговоре против Павла I, и, хотя сам не участвовал в убийстве императора, кое-что лишнее об этом, несомненно, знал. Взойдя на престол, Александр стремился убрать всех заговорщиков, убивших его отца, «с глаз долой», куда-нибудь подальше, и отправить Резанова в Японию, вероятно, казалось для него неплохим вариантом. Вряд ли он всерьез верил, что Резанов достигнет успеха. Ну а вдруг? Впрочем, если его там растерзают или (кто знает этих японцев) даже съедят, невелика потеря.
Вот так Резанов и оказался на борту «Надежды».
Да еще — с огромными полномочиями. Александр, чтобы уговорить тщеславного Резанова, написал для него специальный указ, фактически делавший его начальником экспедиции. Понимал ли он, как усложняет этим жизнь Крузенштерна? Трудно сказать. Скорее всего, ему было наплевать. Правда, в указе было много «мелкого шрифта» и оговорок, подчеркивавших, что все решения Резанов должен принимать совместно с Крузенштерном, а в корабельных вопросах и вовсе ему подчиняться. Но в целом получалось, что у экспедиции — два начальника.
Один — Крузенштерн, настоящий «морской волк», которого уважали и матросы, и офицеры. А второй — избалованный 40-летний царедворец, никогда в жизни не ступавший на палубу океанского корабля. Впрочем, сам Крузенштерн об этом и знать не знал. А Резанов, будучи опытным придворным, прекрасно понимал, что вносить ясность — не в его интересах. И до времени не показывал царский указ никому, опасаясь, что Крузенштерн потребует уточнений из Петербурга. Он плыл как бы в качестве «очень важного посла, с особыми полномочиями», как представитель верховной власти. И чем расплывчатей был его статус, тем это было ему лучше.
«И весьма корабль стеснил»
Впрочем, конфликты между Резановым и Крузенштерном начались сразу, еще до отправки экспедиции. К ужасу капитанов, Резанов приволок на корабль кучу «помощников», «секретарей», разного рода прислугу и повара. Ситуацию пришлось «разруливать» помощнику Крузенштерна, лейтенанту Ратманову. Он писал потом в дневнике: «…и весьма корабль стеснили; о чем известясь Его Императорское Величество прислал немедленно графа Румянцева и товарища министра морских сил, которые, найдя излишества, донесли Государю и резолюция последовала излишних отослать по своим командам…». Тем не менее отослали не всех, Резанов часть своей «свиты» выторговал — и пришлось сокращать штат экспедиции. Отказались от услуг нескольких ученых, в частности немецкого ботаника, картографа и художника. Русский художник тоже на корабль не приехал (но об этом дальше), поэтому зарисовки во время плавания пришлось делать Лисянскому, обладавшему некоторым художественным дарованием.
А все же в начале плавания отношения между Крузенштерном и Резановым держались в рамках приличия. Они даже обедали и выпивали вместе в кают-компании (разумеется, если не случалось сильной килевой качки, которой Резанов не переносил). А на стоянках «посол» сходил на берег и предавался увеселениям. Сразу невзлюбивший Резанова лейтенант Ратманов писал после первой же стоянки в Копенгагене: «…он жил на берегу, и мало сделал чести, ибо я несколько раз напоминал ему о его звании и снял бы знаки отличия их гоняясь за непотребными женщинами в садах и на улице». Впрочем, к плаванию все это отношения не имело и Крузенштерна интересовало слабо.
Но едва «Нева» и «Надежда» достигли Канарских островов (то есть удалились от Петербурга на достаточное расстояние, мешающее выяснению чьих-либо полномочий), как между Резановым и Крузенштерном случился первый скандал. Подробности его неизвестны, но из записок капитана ясно, что Резанов заявил о своем праве руководить экспедицией. Это привело Крузенштерна в полную оторопь. Он был готов сдать командование и писал в Петербург, в правление Русско-Американской компании: «ежели бы угодно было Главному Правлению лишить меня команды всей Експедиции, то… быв подчинен Резанову, полезным быть не могу, бесполезным быть не хочу».
С этого момента Крузенштерн и Резанов жили на «Надежде» буквально как кошка с собакой, попеременно отправляя жалобы друг на друга в Петербург. Но почта через океаны ходила слабо, и ответов никто не получал. Резанов некоторое время не показывал никому царский указ, придерживая его, как будто «козырную карту», но спесиво заявлял о правах командовать экспедицией. Впрочем, время от времени он шел на попятную и признавал главенство Крузенштерна «в морских вопросах». Тогда между ними воцарялся хрупкий мир, который чаще всего разрушала какая-нибудь выходка Резанова, когда корабли входили в очередную гавань.
Обезьяна с чернильницей
Но в первый год путешествия экипаж «Надежды» развлекался не только этим непрерывным скандалом, от которого у Крузенштерна частенько дрожали руки, и не только треском подгнивших мачт во время каждого шторма. Скучать не приходилось еще по одной причине. В Петербурге, буквально за час до отправки экспедиции, на борт флагманского корабля поднялся импозантный молодой человек в мундире Преображенского полка и занял одну из кают на корме. Его звали Федор Толстой.
Откуда он взялся и почему оказался на «Надежде», никто толком объяснить не мог. По наиболее распространенной версии, один из его родственников и полный однофамилец, художник Федор Толстой, должен был отправиться с экспедицией в качестве штатного рисовальщика, но отказался от путешествия, поскольку боялся выходить в море. Вот вместо него и объявился гвардии подпоручик Толстой, известный на всю Россию скандалист, картежник и дуэлянт. В полку его, говорят, ждало какое-то наказание за очередную провинность, и, чтобы его избежать, он решил прокатиться вокруг света. Все это выяснилось, когда «Надежда» отошла довольно далеко от Петербурга, и Крузенштерн решил смириться с существованием на борту такого экзотического существа. Он думал, что к Толстому можно привыкнуть. Но какое там! Едва корабль отошел от берега, юноша заскучал, начал пьянствовать, подначивать матросов и офицеров, устраивать скандалы и забавные выходки. Чуть не в первые дни плавания он украл из каюты Крузенштерна гербовую печать, напоил корабельного священника, а потом приклеил его бороду к палубе и скрепил печатью по сургучу. Когда батюшка проснулся, Толстой убедительно объяснил, что печать «государева» и ломать ее нельзя, ибо это преступление. Выход один — отрезать бороду. Несчастный священник поверил и в течение нескольких месяцев, пока борода не отросла, из каюты не выходил.
Во время стоянки на Канарских островах Толстой купил себе обезьяну, орангутанга, и не расставался с ней ни на минуту, используя для самых разных шалостей. Например, однажды он отвел ее в каюту Крузенштерна, где на столе лежали бумаги и карты, и показал, как выливать на стол чернила, а затем закрыл дверь. Когда спустя полчаса капитан вернулся к себе, он обнаружил совершенно счастливого орангутанга, щедро орошающего чернилами экспедиционные отчеты…
Допрос на шканцах
Тем удивительнее, что со всем этим плавучим сумасшедшим домом, в который превратилась «Надежда», Крузенштерн успевал вести гидрографические работы, измерять течения, составлять карты и отчеты. Лисянский, у которого на корабле было куда спокойней, делал наброски местности и собирал коллекции во время вылазок на коротких стоянках. Но чем дальше корабли уходили от родных берегов, тем более нервными становились отношения в экипаже «Надежды».
Буйные скандалы сменялись не менее буйными праздниками. Когда в конце октября 1803 года «Надежда» пересекла экватор, команда традиционно стала отмечать «день Нептуна», и в этот день все, по словам того же Ратманова, «довольно надрызгались, так что господин посол валялся по шканцам, задирая руки и ноги до небес, крича безпрестанно: Крузенштерну ура!!! Потом превосходительство начал уверять, что много у него присутствия духа и что он хоть и не англичанин, но также от радости хочет броситься за борт, держась за грот-ванты». Тут надо сказать, что не умевшего плавать Резанова никто останавливать не спешил, а тот же Ратманов «показывал ему в пространство, где пошире и ванты и выбленки, надеясь при том, что не бросится». Федор Толстой, в свою очередь, Резанова всячески подначивал и даже подталкивал к борту, за что получил замечание от одного из мичманов. В ответ подпоручик высказался о моряке нелицеприятно, за что получил удар по зубам и собрался было вызвать обидчика на дуэль — но дуэли на кораблях по морскому кодексу были запрещены. Потому Толстой дал ответную зуботычину, в результате чего завязалась драка, в которой он был в меньшинстве, и, явно проигрывая дело, ретировался в каюту, откуда долго раздавались его проклятья и визгливые крики обезьяны.
Между тем Резанов за борт все-таки не бросился, а упал мертвецки пьяным на свернутые паруса и захрапел. Матросы оттащили его бездыханное тело в каюту. Впрочем, наутро «господин посол» утверждал, что добрался до каюты сам, а если кто и напился накануне, так это Крузенштерн и его офицеры…
Раздражение против Резанова у всей команды нарастало. Все это время он требовал подчинения, пытался отдавать приказы Лисянскому, не согласовывая их с Крузенштерном, но моряки игнорировали его как сумасшедшего. Когда «Надежда» и «Нева» наконец пересекли Атлантику и достигли берегов Бразилии, пришлось сделать долгую остановку, чтобы отремонтировать корабли — и «господин посол» опять воспользовался ею в полной мере. «А у нашего посла, — сплетничал в своем дневнике Ратманов, — украли на берегу 49 талеров и золотую табакерку — ничего странного слышать, что сие попалось в те руки, которые доставали послу и белых и черных непотребных женщин чтобы утолить сладострастие; на берегу мало делал он России чести». Правда ли все то, или нет — но команда уже была, что называется, «на взводе» и требовала от Крузенштерна, чтобы он внес окончательную ясность, кто на кораблях главный. Резанова требовали «на шканцы», то есть на офицерскую часть верхней палубы, где принято вершить корабельный суд. Пусть, мол, он предъявит свой царский указ!
«Господин посол» пытался сказаться больным и запереться в каюте, но это не помогло. Вскоре после того, как «Нева» и «Надежда» обогнули мыс Горн и продолжили свой путь к Камчатке, суд все-таки состоялся. Где-то в районе Маркизовых островов на «Надежду» приехали офицеры с «Невы», Резанова заставили подняться на шканцы — и зачитать царский указ, который он все это время носил в кармане камзола.
По жалобам самого Резанова, которые он позднее отправил в Петербург, указ встретили крайне неуважительно, и даже имя императора здесь, посреди Тихого океана, уже не вызывало в моряках благоговения: после чтения раздался «хохот и вопросы, кто подписал? Я отвечал: „Государь ваш Александр“. — „Да кто писал?“ „Не знаю“, сказал я. — „То-то не знаю, кричал Лисянский, мы хотим знать, кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет“». По единогласному мнению офицеров, все притязания Резанова на управление экспедицией были беспочвенны, они признавали над собой лишь одного начальника — Крузенштерна.
Так или иначе, с этого момента Резанов обиженно заперся в каюте и перестал общаться с офицерами и капитаном. Вся коммуникация с ним теперь производилась в письменном виде. Поскольку «по долгу службы» Крузенштерн все равно должен был держать посла в курсе обстоятельств плавания, ему иногда приходилось отправлять в каюту Резанова по два-три письма в день, всякий раз оснащая свои записки обращением к послу со всеми титулами — иначе обидчивый Резанов послания не читал.
Настоящему индейцу…
Сделав долгую остановку на Гавайских островах, «Нева» и «Надежда» разделились. Лисянский отправился к берегам Аляски, где попал в самое пекло колониальной войны: индейцы-тлинкиты только что захватили русский форт на острове Ситка и категорически отказывались его освобождать, рассчитывая выдворить русских со своих земель. Небольшой отряд под командованием Александра Баранова, верховного правителя русских поселений в Северной Америке, тщетно пытался штурмовать крепость — но появление «Невы» в корне изменило ситуацию. Лисянский приказал расчехлить пушки и начал расстреливать индейцев прямой наводкой. Вскоре форт был отбит, однако война с индейцами продолжалась еще целый год, и экипаж «Невы» волей-неволей принимал в ней деятельное участие, преследуя и топя юркие лодки тлинкитов в заливах и бухточках Аляски.
Пока «Нева» занималась столь патриотическим делом, «Надежда» наконец добралась до российских берегов и бросила якорь в гавани Петропавловска-Камчатского. Где-то по дороге на одном из островов за очередную провинность был высажен уже осточертевший всему экипажу смутьян Федор Толстой со своей обезьяной. По одним слухам, там, на острове, он какое-то время предавался с обезьяной неистовому блуду, а по другим — голодал и обезьяну съел. Впрочем, возможно было и то, и другое. Но вскоре каким-то образом Толстой (уже без обезьяны) тоже оказался на Аляске, где попал в руки тех же индейцев-тлинкитов, с которыми воевал в это время Лисянский (хотя, наверняка, это было другое племя, в войне не участвовавшее). Так или иначе, индейцы отнеслись к Толстому в высшей степени доброжелательно. Возможно, их поразил расшитый золотом мундир Преображенского полка, и они решили, что это свидетельство его божественного происхождения. Толстому, как он утверждает, предлагали стать вождем племени и в знак уважения покрыли все его тело эффектными татуировками. Но Толстой с индейцами не остался, а спустя несколько месяцев сел на один из проходивших мимо кораблей Русско-Американской компании и добрался до Камчатки, откуда сухопутным путем отправился в Петербург. В столицу он вернулся к осени 1805 года. Вид человека в потертом мундире гвардии подпоручика, с ног до головы покрытого татуировками, ошеломил светскую публику — и с тех пор за ним закрепилось прозвище «Толстой-Американец», под которым этот причудливый человек и вошел в российскую историю. Дамы в ужасе млели от его страшноватых рассказов, и, хотя начальство поспешило посадить Толстого под арест, первые сведения о ходе кругосветной экспедиции принес в Петербург именно он. Не сказать, чтобы в этих рассказах было много правды. Но сам безумный дух путешествия «Надежды» и «Невы» они передавали довольно верно.
Японское фиаско
Между тем скандал на борту «Надежды» принял неожиданный оборот. По прибытии в Петропавловск-Камчатский Резанов потребовал у местного коменданта Павла Кошелева суда над Крузенштерном, обвиняя того чуть ли не в бунте. Как писал позже сам Крузенштерн в письме президенту Академии наук, посол при коменданте и десятке офицеров называл его «бунтовщиком, разбойником», грозил «казнью на эшафоте», а прочим сулил «вечную ссылку в Камчатку» — «признаюсь, я боялся», честно добавлял капитан, ведь до Петербурга было тринадцать тысяч вёрст. Но Кошелев оказался человеком разумным, ничью сторону открыто не принял и сумел развести конфликтующих по разные углы — стороны формально помирились, офицеры принесли извинения, и экспедиция двинулась дальше, к Японии.
Наконец-то Резанов мог показать себя на дипломатическом поприще и продемонстрировать, что может не только устраивать скандалы. Но увы! Чуткие к вопросам этикета японцы не оценили его усилий. Полгода «Надежда» простояла на рейде в Нагасаки, в то время как для русской миссии был выделен маленький огороженный кусочек суши на берегу. Дальше русских не пускали ни на шаг. Даже японских гейш, на знакомство с которыми рассчитывал русский посол, никто предлагать ему не спешил. Постепенно Резанов начал раздражаться, вести себя с японцами все более высокомерно — и в итоге русская миссия получила «от ворот поворот». Россия потеряла даже те небольшие привилегии, которые у нее были — и русским кораблям отныне запрещалось заходить на рейд Нагасаки без всяких исключений.
Добившись столь ошеломляющего успеха, Резанов заявил, что считает миссию выполненной, и наконец (ко всеобщей радости) покинул борт «Надежды», отправившись инспектировать русские владения в Америке. Но, видимо, он затаил на японцев серьезную обиду. И уже в Калифорнии, снаряжая воспетые поэтом Вознесенским суда «Юнона» и «Авось», Резанов отдал их капитанам Хвостову и Давыдову секретный приказ совершать вооружённые набеги на японские поселения на Сахалине и Курилах — грабежи и поджоги должны были стать местью за провал посольства. Когда офицеры за эти пиратские рейды позже попали под суд, сам инициатор благополучно остался в стороне: он к тому моменту уже умер по дороге в Петербург. Расплачиваться за последствия пришлось другим — мореплавателя Василия Головнина японцы, приняв за очередного мстителя, продержали в плену почти два года. Резанов же навсегда остался в истории романтическим героем, благодаря знаменитой поэме и рок-опере, описывавшей его обручение с 15-летней Кончитой (Марией) Аргуэльо, дочерью испанского коменданта крепости Сан-Франциско, с которой ему пришлось вскоре расстаться навсегда. «Ежедневно куртизуя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное… лишь предложил ей руку, то и получил согласие», — писал он в одном из писем. Но была ли это действительно великая любовь, вспыхнувшая на закате его жизни, или одно из сотен эротических приключений, которые сорокалетний Резанов деятельно искал во всех уголках земного шара? Кто знает. В конце концов, все может быть. И вообще, поэтам — видней.
Вернулись не все
Так или иначе, скандалы на кораблях «русской кругосветки» наконец завершились, и в декабре 1805 года «Надежда» и «Нева» вновь соединились у берегов Китая, куда по пути домой должны были завезти груз пушнины из «Русской Америки» и с Дальнего Востока. Это была еще одна часть плана Александра I, который надлежало исполнить Крузенштерну. Пушнину продать получилось, хотя и без особой выгоды. Но, по крайней мере, она не сгнила и не пропала в трюмах изношенных и измученных штормами кораблей. Уже неплохой результат. А главный результат — благополучное завершение «кругосветки» — ни у кого уже сомнений не вызывал.
Первой на кронштадтский рейд в начале августа 1806 года вернулась «Нева», а 19 августа к ней присоединилась «Надежда». Крузенштерна встречали как триумфатора. Александр I, поздравляя его с возвращением, подчеркнул, что именно он, Крузенштерн, был единственным и главным начальником экспедиции. Нет бы сказать это на три года раньше!
Но, впрочем, у власти свои игры, и не всегда понятно, к чему она их ведет. В этот раз и правда почти все получилось так, как того хотел Александр. «Кругосветка» состоялась, «Русская Америка» получила поддержку, морской торговый путь с Дальнего Востока в Китай был открыт. А Резанов в Петербург так и не вернулся. Он умер спустя год по пути домой в Красноярске, и на его смерть никто в российской столице особого внимания не обратил.
