Как Чехова чуть не съела акула во время заграничного путешествия
Чехов на Цейлоне оказался после сахалинской каторги, но по дороге в тропический рай писатель дважды чуть не лишился жизни: в шторм и рядом с акулой.
Автор: Андрей Филимонов
17 октября 1890 года в канцелярию военного губернатора Владивостока для получения заграничного паспорта явился путешественник Антон Павлович Чехов.
В Российской империи действовала разрешительная система выезда за рубеж, воспроизведенная потом в Советском Союзе. Государство решало за своих подданных, кому из них можно покинуть пределы отчизны, а кому лучше остаться дома. Пушкин всю жизнь был невыездным. Он даже записался военкором на турецкий фронт, чтобы побывать в недоступной для него загранице хотя бы в армейском обозе.
Против отъезда из страны литератора Чехова, недавно прибывшего во Владивосток с каторжного острова Сахалин, начальство не возражало. Писатель получил заграничный паспорт № 25, уплатив за него 10 рублей — недельное жалование полицмейстера Петрова, выписавшего Чехову квитанцию.
С новым паспортом путешественник взошел на борт военно-пассажирского парохода «Петербург», перевозившего как людей, так и «артиллерийские грузы». Обычно маршрут Владивосток — Одесса проходил через Японию, и Чехов уже мечтал о встрече с девушкой из Нагасаки. Однако в том году Страна восходящего солнца была закрыта на карантин по причине холеры. Так что «Петербург» сразу взял курс на Гонконг.
Для 30-летнего писателя это была первая «загранка». И начиналась она гораздо оригинальнее, чем у большинства путешественников, скучно едущих на Запад, в старую добрую Европу. Антон Павлович сразу же, буквально с головой окунулся в восточную экзотику — Гонконг, Сингапур, Цейлон, гейши, акулы, буддисты.
А привело его в южные моря желание немного расслабиться и отдохнуть после трех месяцев напряженной работы на Сахалине. За это время Чехов провёл перепись населения, посетив тысячи домов и лагерных бараков и заполнив карточки примерно на 10 тысяч жителей острова. Одновременно Чехов вёл путевые записи и собирал материал для будущей книги в непривычном для него жанре документальной прозы «Остров Сахалин». Документальность была важна, поскольку мало кто знал о жизни на острове, населенном государственными преступниками. Чехов стал первым русским писателем, приоткрывшим читающей публике мир сахалинской каторги.
Его родной брат Михаил вспоминает в своих мемуарах, что «брат Антон» засобирался на Сахалин, потому что однажды пролистал конспекты лекций по «тюрьмоведению», с которыми Михаил готовился к экзаменам в университете. «Он прочитал их и вдруг засобирался… вскоре без всяких рекомендаций, а только с одним корреспондентским бланком в кармане он двинулся наконец на Дальний Восток».
На самом деле, кроме журналистской корочки, у Чехова было ещё кое-что: всероссийская известность, слава модного беллетриста, «русского Мопассана», чьи рассказы читают все приличные люди, от столицы до мест не столь отдаленных.
Даже в Сибири к Чехову на поклон приходили местные литераторы, декламировавшие свои произведения, а затем показывавшие московскому гостю рестораны и публичные дома. После осмотра борделя в Томске Чехов написал: «Женщина здесь так же скучна, как сибирская природа; она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поет, не смеется, не миловидна и, как выразился один старожил в разговоре со мной: „жестка на ощупь“». Звучит как-то цинично. Всё-таки он был врачом.
Женщины Цейлона понравились русскому писателю гораздо больше. Он пришел от них в полный восторг. Наверное, ещё и потому, что по дороге к этому саду радостей земных на райском острове дважды чуть не лишился жизни.
В музее Чехова в Ялте хранится револьвер, который Антон Павлович привез из своего заграничного путешествия. Револьвер ему дал помощник капитана, когда «Петербург» попал в 10-балльный шторм и в любую минуту мог пойти ко дну. Опытный моряк сказал, что лучше застрелиться, чем заживо стать акульим кормом. Всю штормовую ночь писатель просидел с револьвером в руке. Выпустить его из рук было страшно из-за сильной качки корабль заваливался с одного борта на другой, и все незакрепленные предметы хаотично летали по каюте. Только заряженного револьвера среди них не хватало.
Второй раз смертельная опасность подстерегала литератора во время штиля. Океан был лазурно-прозрачным, словно картинка в рекламном буклете туристического агентства, и Чехову пришла мысль искупаться. Разумеется, капитан не стал останавливать пароход ради прихоти писателя. Поэтому матросы бросили с кормы веревку, за которую Чехов должен был ухватиться после того, как прыгнет в воду с носа «Петербурга». Маловероятно, что уроженец Таганрога имел хотя бы минимальный опыт подобных купаний. Так что это был критический момент для русской литературы, когда Антон Павлович прыгнул за борт. Однако ему повезло. Он сумел ухватиться за канат с двойным узлом на конце и весело прокатился за кораблем, рассекая волны. Но тут из глубины океана поднялась акула. Точнее, по рассказу самого Чехова, на поверхности появились рыбки-лоцманы, и сразу стало понятно, что будет дальше. За время плавания на «Петербурге» он наслушался в кают-компании жутких историй в духе фильма «Челюсти» и знал, что «лоцманы» ищут добычу для своей хозяйки. К счастью, матросы были начеку и успели вытащить писателя из самой акульей пасти.
За перенесенные испытания Чехов был вознагражден Цейлоном.
Маршрут его путешествия метафорически повторяет сюжет «Божественной комедии» Данте. Сначала «Ад»: Александровский пост на Сахалине, ежедневные встречи с каторжниками и шпионский надзор полицейских чинов, которые бдительно следят за тем, чтобы писатель не имел контактов с народовольцами и другими «политическими». Разумеется, шпионы их проморгали, но Чехов уже пресытился впечатлениями.
«Вот уж три месяца, как я не вижу никого, кроме каторжных или тех, которые умеют говорить только о каторге, плетях и каторжных. Унылая жизнь. Хочется поскорее в Японию, а оттуда в Индию», — пишет он матери.
Затем «Чистилище»: пять недель на борту «Петербурга», морская болезнь, бессонница, шторм и первые в его жизни морские похороны. Эта церемония описана в чеховском рассказе «Гусев». Умершего от чахотки солдата зашивают в парусину, и он становится похож на морковь или редьку: «у головы широко, к ногам узко…». Тело кладут на доску, которую опускают вниз, и тело падает в воду, на мгновение одеваясь кружевами из морской пены. Затем зашитый в мешок человек навсегда исчезает, погружаясь в пучину до тех пор, пока не встретит на своем последнем пути стаю «лоцманов»:
«…показывается другое темное тело. Это акула. Она важно и нехотя, точно не замечая Гусева, подплывает под него, и он опускается к ней на спину, затем она поворачивается вверх брюхом, нежится в теплой, прозрачной воде и лениво открывает пасть с двумя рядами зубов. Лоцмана в восторге; они остановились и смотрят, что будет дальше. Поигравши телом, акула нехотя подставляет под него пасть, осторожно касается зубами, и парусина разрывается во всю длину тела, от головы до ног…»
Рассказ был «зачат» на Цейлоне, как сообщил автор своему издателю Суворину. У них были дружеские отношения, и Чехов по-мужски хвастался перед Сувориным, как он хорошо провел время между тропиком Рака и тропиком Козерога: «Здесь в раю я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: „Сукины дети, я на своем веку имел сношение с черноглазой индуской… и где же? в кокосовом лесу, в лунную ночь“». В советское время этот фрагмент вырезали из собрания сочинений.
Там же, на Цейлоне, Чехов купил двух детенышей мангустов (один из которых оказался потом пальмовой кошкой) и привез их в Россию. Животные плохо подходили для жизни в небольшой московской квартире на Малой Дмитровке. Особенно раздражала их привычка гадить в цилиндры гостей. А так – симпатичные зверьки.
Михаил Чехов описывает поездку на станцию Тула, куда он с матерью отправился для встречи брата-путешественника.
«Когда мы подъехали к Туле, скорый поезд, на котором ехал Антон, уже прибыл с юга, и брат обедал на вокзале в обществе мичмана Глинки, возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного с виду человека-инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глазками. Это был главный священник острова Сахалина, иеромонах Ираклий, бурят, приехавший вместе с Чеховым и Глинкой в Россию и бывший в штатском костюме нелепого сахалинского покроя. Антон Павлович и Глинка привезли с собою из Индии по комнатному зверьку мангусу, и, когда они обедали, эти мангусы становились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки. Этот сахалинский иеромонах с плоской, как доска, физиономией и без малейшей растительности на лице и эти мангусы казались настолько диковинными, что вокруг обедавших собралась целая толпа и смотрела на них разинув рты.
— Это индеец? — слышались вопросы. — А это обезьяны?» М. Чехов, «Вокруг Чехова»
«Человек-инородец», иеромонах Ираклий, заслуживает отдельной истории. Это был первый приезд бурятского священника в центральную Россию. И прибыл он торжественно, в компании Чехова и мангустов.
До этого отец Ираклий 5 лет был на Сахалине настоятелем тюремной церкви Тымовского округа. За беспорочное служение церковное начальство наградило его золотым наперсным крестом. Паства у Ираклия была особая: убийцы, грабители и насильники, которым было что рассказать на исповеди.
Сам иеромонах обратился в христианство во взрослом возрасте. Отец Даниила Хармса, народоволец Иван Ювачев, отбывавший каторгу на Сахалине, записал историю Ираклия в своих воспоминаниях:
«Во время сильного наводнения, затопившего все бурятские селения, молодой, только что поженившийся Ираклий дал обет принять христианское крещение, если останется жив. Все население погибло. Остался один Ираклий, и он не замедлил пойти в монастырь». И. П. Ювачев (Миролюбов), «Восемь лет на Сахалине»
По приглашению Антона Павловича иеромонах Ираклий поселился на Малой Дмитровке. Экзотический бурят в костюме сахалинского покроя и мангуст с пальмовой кошкой, развлекающие гостей, создали Чеховым репутацию людей передовых и свободомыслящих.
Путешествие было окончено, а работа над книгой про Сахалин только начиналась.
«Привез я с собой около 10 тысяч статистических карточек и много всяких бумаг. Я хотел бы быть женат теперь на какой-нибудь толковой девице, чтобы она помогала мне разбираться в этом хламе, на сестру же взваливать сию работу совестно», — писал Чехов Суворину в декабре 1890 года.
Кроме рабочих материалов он привез кое-что, о чем не рассказал даже Суворину: письма ссыльных.
Сахалинское начальство получило из Петербурга строгое предписание не допускать Чехова к «политическим». Их на острове было около сорока человек: русские народовольцы и поляки из партии «Великий пролетариат». И те и другие признавали «высшей формой борьбы с самодержавием» экономический и политический террор. Чехову удалось пообщаться с ними совсем немного и только в присутствии бдительных чиновников. Но даже во время коротких встреч они сумели договориться о передаче корреспонденции. Обычная переписка каторжан тщательно проверялась, и дойдет ли письмо до родных на материке, зависело от настроения цензора. Приезд Чехова был шансом поделиться с близкими (и товарищами по борьбе) неподцензурными мыслями.
Антон Павлович оказался хорошим курьером. Письма революционеров он довез до Одессы и разослал по адресам, как самую обычную почту.
В начале декабря «Петербург» пришвартовался в Одесском порту, где уже ожидала своей очереди взойти на борт очередная группа каторжников. Плыть им предстояло на том же пароходе, но без чеховского комфорта.
Вернувшись из своего рая, Чехов сел за стол, чтобы написать книгу про ад. Работа растянулась почти на пять лет. Причин тому было несколько. Во-первых, автор хотел избежать жанра поверхностных путевых заметок. Ему хотелось создать книгу, в которой факты и документы поместились бы в нескучную литературную форму. А во-вторых, цензура…
«Пока на тюремном престоле сидит Галкин-Враской, — писал Чехов в августе 1892 года, — выпускать книгу мне сильно не хочется».
Перед отъездом ему было поставлено условие — представить рукопись в Главное тюремное управление для предварительной вычитки. Любой журналист знает, как «приятно» согласовывать с чиновниками текст статьи. При том что Михаил Николаевич Галкин-Враской вообще-то был прогрессивным и просвещенным чиновником.
Он верил в воспитательное воздействие труда на заключенных, возглавлял в Петербурге образцовую тюрьму, где впервые в России были устроены столярные, слесарные мастерские, разведён огород, снабжавший тюрьму овощами. Кроме того, Галкин-Враской добивался отмены ссылки в Сибирь. Но всё равно книга Чехова его возмутила. Он жаловался в Главное управление печати и как мог задерживал публикацию.
Тем не менее в 1895 году «Остров Сахалин» вышел отдельным изданием, после чего на остров отправились ревизоры, подтвердившие практически всё написанное автором.
Рецензент томской газеты «Сибирская жизнь», ознакомившись с новой книгой Чехова, написал, что «от слога его, сжатого и холодного, веет как будто тоской приунывшего туриста…».
Всё-таки в Томске так и не смогли простить Антону Павловичу едких замечаний о городе и людях.
