Время на прочтение: 9 минут(ы)

Недавний пригожинский мятеж показал, что центральная власть в России не так уж сильна, как казалось. Можно ли ожидать инициатив по отделению от России национальных республик в условиях ослабления федерального центра? Может ли Россия избежать гражданской войны после падения нынешнего режима? Как должны складываться отношения между центром и национальными республиками в России будущего?

Об этом «НеМосква» поговорила с Русланом Тотровым, политическим журналистом из Северной Осетии. Руслан Тотров — один из основателей интернет-СМИ «Основа». Стал первым журналистом в республике, против которого, после начала войны в Украине, были возбуждены дела о дискредитации армии РФ.

В основу обвинения Тоторова легли два его интервью — «New York Times», и «Эху Кавказа». В них журналист высказал свое мнение о всеобщей мобилизации на Северном Кавказе и, в частности, в Северной Осетии.

Руслан Тотров ведет свой проект «Площадь Свободы» в Telegram и YouTube. Имеет степень магистра по политическим коммуникациям университета Западного Кентукки. Уехал из России еще до войны.

Каким вам видится государственное устройство России после Путина?

— Совсем не факт, что это будет та «прекрасная Россия будущего».

Вполне допускаю, что при неблагоприятном для всех нас развитии событий просто произойдет трансфер власти от Путина к одному из персонажей его ближайшего окружения. Да, возможно лояльнее (а, вернее говоря, прагматичнее) настроенного к Западу, но не перестающего быть плоть от плоти элементом той же зловещей Системы.

Если же говорить о желаемом государственном устройстве страны, то я, конечно же, не буду оригинален: Россия должна стать поистине европейской и демократической страной, выстраивающей здоровые взаимоотношения с соседями и уважающей их право на свой путь.

«Кто, если не Путин?». Что бы вы ответили на излюбленный вопрос россиян, которые считают, что у Путина нет альтернативы?

— Я бы предложил рассматривать навязшую в зубах притчу о незаменимом Путине чуть шире. «Кто, если не Путин?» — это ведь на деле упрощенная форма вопроса «Что, если не такая Россия?»

И ответ у меня для публики, выдресированной долгими годами информационных махинаций, простой: если не Путин, то реальная политическая конкуренция, свободное волеизъявление и разворот от губительного изоляционизма в сторону того, что российские пропагандисты сегодня пренебрежительно называют «цивилизованным миром».

Какой полезный российский опыт стоит перенести в будущее?

— Безусловно, опыт построения технологических компаний мирового уровня с их разветвленными экосистемами. Досанкционные «Сбер» или «Яндекс» были яркой визитной карточкой немилитаристских возможностей России.

Россия сохранится как единое государство или нет? Как лучше, по-вашему?

Россия, безусловно, должна сохраниться как единое государство. Да, право наций на самоопределение — один из крауегольных камней демократии, но и принцип неделимости границ тоже. Всегда говорю, что первое зачастую вступает в прямое противоречие со вторым и готового рецепта бескровного передела территорий, как правило, не существует, но в случае России исхожу из интересов моего осетинского народа в первую голову — разумной альтернативы пребыванию Северной Осетии в составе РФ на этом историческом этапе нет.

При этом Южная Осетия должна оставаться независимым государством ( независимость Южной Осетии, провозглашенная в 1992 г., признается кроме России еще четырьмя государствами: Сирией, Науру, Никарагуа и Венесуэлой — ред.). Ни о каком поглощении Россией не может идти и речи.

Есть ли модель, на которую стоит ориентироваться? Или у России особый путь?

— Разглагольствования об «особом пути» — это обычные, но надо сказать, вполне успешные попытки российских режимов привить собственному народонаселению вирус рабства. Как если бы последнего и так не было у людей в избытке. С точки зрения государственного устройства России следует ориентироваться исключительно на Запад: демократические институты, независимая судебная система, реальная свобода прессы и волеизъявления.

Какова желательная модель трансфера послепутинской России? И какова наиболее вероятная?

— Как я уже сказал, вероятность того, что желаемое и действительное будут серьезно разниться, достаточно велика.

Желательная модель трансфера власти в постпутинской России — демократические силы, ориентированные на конструктивные, партнерские отношения как с Западом, так и с Востоком, на возвращение страны в международные институции и на легитимизацию всего российского.

Эта модель невозможна без детального осмысления и осуждения международных и внутрироссийских преступлений сегодняшнего режима, без максимального дистанцирования от него и без символических актов, таких как денацификация сознания российских «ястребов», репарации и люстрации.

Наиболее же вероятная модель — трансфер власти внутри Системы к человеку, который будет договороспособен настолько, чтобы наладить какой-никакой диалог с Западом, выйти из войны и вести долгие переговоры с международным сообществом о роли и месте России в новом мировом устройстве.

Может ли Россия избежать гражданской войны после падения нынешнего режима?

— Даже если речь идет именно о падении режима, то все равно может. Где были миллионы воинственных демонстрантов и сопротивленцев, когда отправился в тартарары Советский Союз?

Так и здесь. Человек — существо удивительно адаптивное и конформистское. Подавляющее большинство ярых путинистов и сторонников войны моментально перекует мечи на орала и станет истым оплотом демократии, случись в России радикальная смена политического строя.

Кто, на ваш взгляд, может сейчас стать источником перемен к лучшему? Особенно в ситуации, когда оппозиция уничтожена или сидит, а яркие и талантливые люди продолжают покидать страну? Могут ли стать носителями таких перемен национальные образования?

— Я верю не только в харизмы оппозиционных политиков (тем более, что главные действующие лица либо сидят, либо находятся за границей России), но и в пассионарные всплески в регионах.

На примере Северной Осетии, как классической национальной республики, могу сказать, что в условиях, когда народонаселение захлестнула всепоглощающая Z-эйфория, мне представляется критически важной роль осетинской интеллектуальной элиты. Эти лидеры мнений по факту несут тяжелый крест, находясь между молотом и наковальней. Их задача — не дать обществу, зараженному вирусом государственного фашизма, окончательно забыть о примате национальных осетинских интересов и о том, что эти интересы не всегда тождественны общероссийским.

Как должны складываться отношения между центром и национальными республиками в прекрасной России будущего? Можно ли предположить, какой вектор перемен будет для них желателен: полный суверенитет или что-то другое?

— Однозначно тотальная федерализация и максимальный суверенитет. Напомню, что в начале 90-х первая редакция Конституции Северной Осетии определяла республику как государство в составе России, что предельно точно соответствовало моей идеальной модели взаимоотношений субъекта и Федерации.

Национальные республики должны иметь возможность определять свою политику и повседневный быт без постоянной оглядки на Большого Брата из Центра.

Если Россия сохранится как единое государство, какое должно быть распределение полномочий между центром и регионами? И что самое главное надо изменить?

— Региональные законодательства должны учитывать культурные и прочие особенности субъекта Федерации. Необходимо вернуть прямые выборы на всех уровнях, причем без какого бы то ни было участия Москвы с точки зрения административного ресурса: никаких согласований, фильтров и прочих откровенно дискриминационных и коррупциогенных инструментов. Наконец, следует прекратить практику тотального выкачивания доходов из регионов в Центр.

В какую сторону России будущего стоить смотреть пристальнее — на запад , с которым сейчас напряженные отношения, или на восток, с которым происходит сближение в нынешних реалиях?

Свою позицию я последовательно формулирую уже много лет. Шанс России будущего — в тесной интеграции с Западом, партнерстве с Востоком и извлечении максимальных дивидендов по обоим направлениям.

У России в XX веке были шансы к демократизации? Если да, то что пошло не так?

Россия определенно имела шанс на демократический курс в девяностые, но ставка на выходцев из советских спецслужб и на то, что Сергей Гуриев впоследствии назвал информационной автократией, свела на нет любые усилия и возможности. В этом, безусловно, виноваты несменяемый президент Путин и его режим.

Если представить себе ситуацию распада России — может ли Осетия существовать как суверенное государство?

— Я не хотел бы даже представлять себе такую ситуацию, поскольку Россия должна не распадаться, а очиститься от неофашистской скверны и снова стать неотъемлемой частью мирового сообщества.

Если вы все же настаиваете на воображаемом сценарии, то я не представляю себе существования единой и независимой Осетии без тотальной политической и финансовой поддержки (читай, обеспечения) одного из региональных центров силы калибра Турции. Либо же без прямого участия условного Евросоюза. Оба сценария вполне себе фантастические, как и подобает случаю.

Еще раз подчеркну, что единственно жизнеспособная на сегодня модель — это Северная Осетия в составе России с широкими автономными полномочиями, и Южная Осетия, которая продолжает развиваться как независимое государство.

Что в таком случае будет с осетинским языком, который находится под угрозой исчезновения? Почему, на ваш взгляд, умирает язык и каковы пути решения проблемы?

— Осетинский язык должен быть не просто государственным (он и сейчас таковым является на бумаге), но и обязательным для изучения во всех школах, а также доминантным в государственных органах. Это вопрос политической воли и каскадирования языковой стратегии сверху вниз. Без агрессивной государственной поддержки язык и правда обречен. Здесь уместно, например, обратиться к валлийскому опыту и изучить нюансы фактического спасения языка в Уэльсе.

Три года назад Путин установил 3 сентября Днём воинской славы. Можно ли назвать этот шаг очередной попыткой предать забвению Беслан? И почему 3 сентября так и не стало днём общероссийского траура?

Когда наша беседа будет опубликована, в России на законодательном уровне объявят 3 сентября «Днем победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны».

Естественно, это плевок в лицо всем осетинам. Государство сначала приватизировало нашу трагедию, преподнося преступный штурм школы и гибель 334 человек как неслыханный успех спецслужб, а теперь окончательно добивает память Беслана, вымарывая ее из официальных сводок новоназначенным праздником.

Ничего иного лично я от российского режима и не ожидал.

«Я за жесткую вертикаль власти. Выборы и демократия — это разные вещи. Выборы — это технология», — так сказал в 2016 году Сергей Меняйло (Глава республики Северная Осетия — ред.) Согласны ли вы с данным утверждением? И есть ли место прямым выборам губернаторов в послепутинской России?

— Господин Меняйло — плоть от плоти сегодняшняя официальная Россия. Конформист, популист, а главное — один из основных идеологов массового рекрутирования жителей Осетии на войну с Украиной. И я сейчас говорю не о регулярной армии, а о тех, кто едет туда по своей воле, наслушавшись «ястребов» типа Меняйло.

Совершенно очевидно, что мнение этого человека о вертикали власти тождественно позиции режима и имеет ничего общего с демократическим устройством страны.

В постпутинской России мы обязательно вернем прямые выборы на всех уровнях, а бывший глава Северной Осетии будет наблюдать за этим процессом из-за решетки — на совести этого господина и его помощников жизни десятков, если не сотен осетин, впитавших лживую пропаганду команды Меняйло и сложивших головы в Украине.

Пригожинский мятеж показал, что центральная власть в России не так уж сильна, как казалось. Можно ли ожидать инициатив по отделению от России национальных республик в условиях ослабления федерального центра?

— Да, Пригожин, по сути, развенчал миф о всемогущем государственном Левиафане и вскрыл две главные болевые точки режима.

Во-первых, оказалось, что король, образно выражаясь, голый. Владимир Путин, как выясняется, не может контролировать даже своих ближайших конфидентов, подтверждением чему служит плохо скрываемая президентская ярость во время экстренного телевизионного обращения.

Во-вторых (и это самое главное), Евгений Пригожин наглядно продемонстрировал, что «тефлоновость» системы — не более, чем миф. Меньше чем за сутки «вагнеровцы» взяли под контроль город-миллионник и пошли решительным маршем на столицу, практически не встречая сопротивления на пути.

Даже самым пуленепробиваемым адептам Путина стало ясно — этот режим можно снести гораздо быстрее, чем можно было бы себе представить.

Каковы шансы, что точно такая же мысль не посетила президента? Никаких! Теперь будет очень любопытно следить как за его действиями по укреплению вертикали власти, так и за возможными попытками «элит» нащупывать новые болевые точки на государственном «теле».

Однако, ставить вопрос об отделении национальных республик представляется мне сегодня чрезмерным сгущением красок.

Давайте не забывать, что под контролем Евгения Пригожина здесь и сейчас находится не просто многотысячная армия, а и одна из самых подготовленных военизированных структур в мире с точки зрения практического опыта.

Ни одна из национальных республик и близко не может похвастаться сколько-нибудь внушительным силовым блоком, жизненно необходимым для выполнения такой деликатной задачи, как выход из состава государства.

Если вы намекаете на Чечню, то мы попросту не знаем реальной силы «кадыровцев» с боевой точки зрения в сравнении с той же ЧВК «Вагнер». Кроме того, прямо сейчас официальный Грозный остается фактическим форпостом российского режима на Кавказе и предпосылок к переменам нет.
Впрочем, не стоит забывать, что самые драматичные и разрушительные для страны события обычно разворачиваются стремительно и внезапно, поэтому полностью исключать попытку кого-то из регионалов прощупать федеральные слабости нельзя, но еще раз подчеркну — это крайне маловероятно прямо сейчас. Скорее, стоит рассуждать об отложенном или накопительном эффекте.

Фото «Эхо Кавказа»