Стагфляция coming
Экономические ведомства повышают прогноз по инфляции и понижают — по росту экономики. Эксперты всё чаще произносят слово «стагфляция». Однако Владимир Путин объяснил, что война всё равно в приоритете. К чему это приведёт?
Автор: Татьяна Рыбакова
Это страшное слово
Стагфляция — это «ситуация, в которой экономический спад и депрессивное состояние экономики (стагнация и рост безработицы) сочетаются с ростом цен — инфляцией». Само слово составлено из двух: «стагнация» и «инфляция», а авторство приписывают британскому политику, министру финансов начала 1970-х годов Иэну Маклауду. Как раз тогда подобное сочетание экономических факторов переживали и США, и Великобритания, и многие другие страны. Впрочем, стагфляция жива и поныне: в той или иной форме её переживали Аргентина, Венесуэла, Турция.
Победить её удавалось только жёсткими мерами.
В США тогдашний глава ФРС Пол Волкер поднял ставку до 20,5% при инфляции около 15%. С инфляционной спиралью, когда рост цен вызывает новый их рост, справиться удалось, но карьера президента Джимми Картера была загублена — на второй срок его не переизбрали.
В Аргентине нынешний президент страны Хавьер Милей сделал ставку не на рост ставки (она к моменту его избрания и так была 133% при инфляции более 211%), а на шоковую терапию: радикальное урезание бюджетных расходов, госаппарата, пособий и проч. Сегодня Аргентина — образец эффективной экономической политики, но выборы президента Аргентины — только в декабре 2027 года…
В Турции президент Реджеп Тайип Эрдоган пытался победить грозящую стране стагфляцию мерами, которые в России предлагают некоторые экономисты, — путём снижения ставки для оживления экономики. В результате Турция чуть не свалилась в системный кризис, и Эрдогану пришлось «давать заднюю»: ставка была повышена, инфляция понемногу снижается, ВВП растёт.
В Венесуэле стагфляция, начавшаяся в 2013 году, под «умелым» управлением Мадуро в 2018 году переросла в обвал экономики, сопровождаемый гиперинфляцией.
Более-менее гладко наметившуюся после ковида стагфляцию западные страны смогли преодолеть менее жёсткими мерами — хотя о полном преодолении говорить преждевременно: и резко возросший долг США, и экономический застой Европы, и балансирующая на грани кризиса Юго-Восточная Азия — всё это не только отголосок российско-украинской войны и войны в Ормузском проливе, но и расплата за принятые в ковид меры.
Поэтому неудивительно, что эксперты, с одной стороны, опасаются озвучивать такой диагноз экономике, а с другой — пристально вглядываются в показатели: не идёт ли дело к стагфляции?
Стагфляция тут, с нами?
Если говорить о России, то ответ на этот вопрос — и да, и нет. Давайте посмотрим на цифры.
Минэкономразвития резко повысило прогноз по инфляции на этот год: с 5,2% до 6,8%. Напомним, что целевой показатель — 4%, и достижение его из года в год переносится на всё более дальний срок. А рост ВВП по итогам года ожидается на 0,6%. Околонулевой рост при растущей инфляции подходит под определение стагфляции, но многих смущает невысокая, по сравнению с историческими примерами, цифра по инфляции. Можно, конечно, подозревать, что правительство инфляцию искусственно занижает, а рост, наоборот, завышает. Только вот незадача — это обратно коррелирующие показатели. Так как ВВП считается в рублях, то чем больше рублей пройдёт через экономику, тем выше будет рост ВВП. А больше рублей может появиться от добавления товаров и услуг, а может — от их подорожания. Так что рост ВВП при умеренной инфляции возможен, а вот падение или стагнация при высокой инфляции не получается. Если и идёт речь о приукрашивании показателей, то явно в очень небольших пределах.
Однако относительно низкая инфляция сейчас держится только на жёсткой политике ЦБ, который недавно довольно демонстративно не стал снижать ставку. При этом уже все видят, что единственным защитником главы ЦБ Эльвиры Набиуллиной является Путин: даже Минфин, до 2025 года идущий с ЦБ в одной связке (ЦБ держит ставку — Минфин сдерживает расходы), в прошлом году сломался — и теперь закладывает на войну столько денег, сколько с него потребуют. А Путин уже явно колеблется: то он говорит, что ставку стоит снизить, то поправляется — нет, сейчас не время. Интересно было бы сравнить эти высказывания со встречами с главой ЦБ и другими министрами…
Вот и на прошлой неделе, после ставшего известным прогноза Минэкономразвития, Путин собрал совещание по экономическим вопросам. Разумеется, для прессы были сказаны все положенные оптимистические слова: да, рост ВВП «около 1%», но безработица низкая, зарплаты растут, ненефтегазовые доходы бюджета тоже, розница прямо прёт. Дефицит бюджета в 2027 году, конечно, придётся повысить почти вдвое — до 2% ВВП вместо запланированного ранее 1,2%, но война — в приоритете. Да и растущие цены на нефть помогут, понадеялся Путин.
Между тем советник главы ЦБ Кирилл Тремасов утверждает, что устойчивая инфляция из диапазона 4–5% переместилась в диапазон 5–6% — то есть к целевому уровню инфляции в ближайшем будущем не прийти. Значит, ставку не то что снижать — повышать надо. Но кто ж разрешит? Тем более что бюджет и так тратит всё больше денег на обслуживание госдолга, а дефицит бюджета по итогам восьми месяцев уже достиг 2,5% ВВП, и не очень понятно, за счёт чего его будут снижать. Вернее, понятно, как и где будут снижать расходы и пытаться повысить доходы, но, учитывая, что военные расходы растут год от года небывалыми темпами (на 30% в этом году относительно прошлого года, согласно подсчётам аналитика Яниса Клюге из германского Института проблем международной безопасности), не очень верится, что удастся снизить не то что имеющийся дефицит, а хотя бы темпы его роста.
Впрочем, в России нет ещё одной составляющей стагфляции — высокой безработицы. Наоборот, безработица необычайно низка — 2,3% по последним данным. Однако здесь есть элемент российской специфики.
В стране никогда не было реальной социальной защиты безработных: ни нормальных пособий, ни эффективных механизмов переобучения и трудоустройства. При этом безработица стигматизирована: человек с отметкой о постановке на учёт на бирже труда всегда будет вызывать настороженность работодателей и кадровиков. Правда, сейчас безработица в России считается по стандартам МОТ: учитываются не только официально стоящие на учёте, но и все не имеющие работу, но активно её ищущие.
Вот только рынок труда в России перекошен, и этот перекос становится всё сильнее: в секторах, связанных с войной и национальной безопасностью (вроде слежки за гражданами), — дефицит, на малооплачиваемых работах — дефицит, а вот там, где зарплата хотя бы позволяет удовлетворить нормальные потребности, — число резюме с этого года устойчиво превышает количество вакансий. Причём страдают прежде всего секторы устойчиво мирные — ИТ вне военного и силового секторов, реклама и маркетинг, услуги для малого бизнеса… Но отчаявшиеся соискатели не идут на биржу труда и не сидят дома — ипотека сама себя не выплатит, — а идут в те же курьеры, работниками на склады, на другие работы, где их оформляют как самозанятых по временным договорам.
Получается интересная картина: неудачливые соискатели довольны — у них нет компрометирующей записи о статусе безработного, их работодатели довольны — экономия на налогах и взносах с фонда оплаты труда (самозанятые платят 6%, с зарплаты работодателям пришлось бы отчислять более 40% налогов и взносов), статистика тоже довольна — ведь все трудоустроены, безработицы нет. Однако эта ситуация весьма неустойчива: стоит пошатнуться потребительской экономике, которая сейчас и вбирает этих людей, — и они окажутся на улице. И тогда безработица может взлететь неожиданно быстро и сильно.
Опасные точки
А потребительская экономика уже в неустойчивом положении. С одной стороны, относительно прошлого года в августе объем потребительских расходов вырос на 12,5%, а с вычетом инфляции – на 5,7%. С другой стороны, дефицит топлива и атаки на маркетплейсы сделали свое дело: расходы на маркетплейсы летом упали на 15%, а топливный кризис начинает менять потребительское поведение. Если эти атаки продолжатся, потребительская экономика начнет скукоживаться.
Есть и другие опасности. По данным Financial Times, сокращение расходов в 2027 году может затронуть гражданские, невоенные статьи на сумму в 5,4 трлн рублей. Что это значит? Прежде всего — сокращения персонала в бюджетных учреждениях, сокращение реальных выплат за счёт совмещения ставок без полной доплаты, отказа от индексации зарплат, урезание премий.
Первые звоночки уже прозвенели. В российских регионах уже начали сокращать медиков: поликлиники и местные больницы финансируются из региональных бюджетов, а у них сейчас дела неважные. Учителей давно уже сокращают – особенно «ненужных», вроде второго учителя английского или совмещения ставок географии и истории, физики и математики и т.д. В частном секторе тоже сокращения: даже банковских клерков сокращают, несмотря на то, что банки за счет высоких ставок имеют хорошую прибыль – тут и перевод клиентов на онлайн-обслуживание с закрытием отделений, и внедрение ИИ, и сложности с заемщиками в бизнесе и в потребительском секторе. Недавно разговаривала с сотрудницей департамента одного из российских регионов – приехала в отпуск в Сербию, как она выразилась, «напоследок»: ей за 50 и она явный кандидат на сокращение, которое началось в ее, довольно небедном, регионе. «Раньше тоже были сокращения, но под них всегда были “мертвые” штатные единицы. а теперь режут по живому», – пожаловалась она. Сокращение идут даже в Москве и Подмосковье – столичный мэр Сергей Собянин приказал сократить штат бюджетных учреждений на 15%. Раньше сотрудников мэри при сокращении переводили в аффилированные с нею организации – теперь сокращают реально.
Если человек потерял работу или потерял в зарплате — он начинает экономить. Даже опасения такого рода вынуждают сокращать траты и копить «финансовую подушку». В таком случае расти будут только депозиты граждан, а не их реальные покупки товаров и услуг — объём потребления будет увеличиваться только на размер реальной потребительской инфляции или даже меньше. Нет клиентов и покупателей — потребительские секторы бизнеса начнут ещё более жёстко экономить, прежде всего на сотрудниках и их зарплатах. Что, в свою очередь, ещё сильнее сократит потребительскую активность. Так что не исключено, что в следующем году рост экономики будет ещё ниже.
При этом инфляция просто не может не разгоняться. Уже с 1 октября ждут роста тарифов, причём не исключено, что он будет выше запланированного из-за необходимости потратиться на защиту от дронов. Так, энергетики уже требуют включить в тарифы соответствующие затраты — а чем хуже, к примеру, снабженцы теплом или водой? Кстати, обязанность потратиться на такую защиту возложена на весь бизнес под угрозой национализации — странно ожидать, что он не перенесёт эти траты в цены.
Уже к середине следующего года может опять пойти в рост продовольствие. После того, как российский экспорт пшеницы практически остановлен в Черном море силами ВСУ, фермеры ожидаемо снижают площадь посева озимой пшеницы. Снижаются посевы картофеля, как и его урожайность (вот тут «спасибо» Минсельхозу, запретившего импорт семенного картофеля) – в результате, в разгар сезона картофель на прилавках не дешевеет, а дорожает.
Впрочем, дорожать все товары, включая продовольствие, будут ещё и из-за топливного кризиса — уже очевидно, что его разрешение возможно только в случае роста цены топлива примерно вдвое: прямо сейчас в Мурманске стоит танкер с индийским дизелем, который в рознице должен стоить примерно 140 рублей за литр. Немногим меньше стоит и белорусский дизель. На независимых заправках цены уже вполне рыночные, так как их владельцы закупают топливо на бирже, на АЗС нефтяных корпораций цены пока рекомендованные правительством — вот только бензин по этим ценам бывает далеко не всегда. Очевидно, что единственное решение — дать ценам вырасти. Но это означает и рост инфляции.
Кому будет хуже?
Стагфляция больно бьёт по всем, но есть те, кто страдает всё же сильнее.
В региональном разрезе хуже всего небогатым регионам — у них в бюджетах нет достаточных средств для поддержки экономики и граждан, а сами граждане и бизнес в основном заняты в секторах невысокой доходности. Регионы, сильно ориентированные на потребительскую экономику, тоже в группе риска — особенно те, которые завязаны на туризм.
В бизнесе основной удар приходится на малый бизнес и на банки — им возвращают изрядно обесценившиеся кредиты.
Среди населения хуже всего приходится тем слоям, которые зависят от бюджета, — те же бюджетники, получатели пособий и пенсионеры, чьи зарплаты, пособия и пенсии перестают индексироваться на размер реальной инфляции. Пострадают и держатели депозитов — если, конечно, они не превратят свои сбережения в валюту и иные активы. Среди наёмных работников, как уже сказано, под ударом работники потребительского сектора экономики — от маникюрш до тех же курьеров. Правда, не все: автомастерские, наверняка, будут переживать расцвет — люди перестанут покупать новые машины и будут усердно чинить старые. Замрут стройки, а значит, и в отраслях, которые их обеспечивают (производство цемента, арматуры, кирпича, столярных изделий), начнутся банкротства и сокращения. За ними подтянутся производство и продажа мебели, товаров для дома — далее везде.
А самое главное — стагфляция, к сожалению, в отличие от кризисов, может длиться не то что годами — десятилетиями. И лекарство от неё пока придумано только горькое.
