Без охраны. Город беспризорников
Как Угрешская трудкоммуна перевоспитывала детей без колючей проволоки
В России одиннадцать воспитательных колоний и 1030 несовершеннолетних осужденных в них — такие цифры опубликовало правительство в прошлом году. Пока это последние официальные данные. Сто лет назад только в стенах Николо-Угрешского монастыря одновременно находилось 1300 юных правонарушителей без колючей проволоки и вооруженной охраны.
Это были дети от девяти лет и молодые люди до 25. Их собирали по тюрьмам, лагерям, забирали с вокзалов, улиц и рынков. Угрешская трудкоммуна имени Дзержинского была одним из сотен прибежищ, которые приняли на себя гуманитарную катастрофу послереволюционной России — беспризорность.
Зачем меня мать родила
Беспризорность всегда шла вслед и рядом с великими потрясениями. После Второй мировой войны — массовое сиротство в Польше и Югославии, тысячи бездомных детей на площадях Токио и Осаки, в Германии Wolfskinder — «дети-волчата». Но масштабы советской беспризорности начала 1920-х годов были исключительными — шесть миллионов маленьких людей на улице. Это можно сравнить с населением Санкт-Петербурга. Целый город беспризорников.
Тут сошлось сразу несколько причин. Первая мировая, потом революция и Гражданская война, жестокая советская продразверстка, оставившая крестьян без куска хлеба, засуха, голод 1920–1923 годов, эпидемии.
Представим себе типичную городскую семью 1920 года: отец погиб на фронте или находится в армии, мать по законам военного коммунизма мобилизована на трудовые работы, продуктов не хватает, школы работают с перебоями. Если мать умирает от тифа или голода, путь к беспризорности — прямой и очень короткий.
Младшие дети сбиваются в стайки и всем гуртом грабят торговцев на базарах, старшие примыкают к бандам взрослых. Совнарком создает Совет защиты детей, который возглавил Феликс Дзержинский. Таким образом, контроль над беспризорностью берет на себя ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Впоследствии чекисты из ОГПУ и НКВД станут главными воспитателями.
Почему не Наркомат просвещения? Потому что беспризорники подпитывают преступность, а значит — подрывают новую советскую власть. У ЧК есть несколько санитарных поездов, в которые чекисты собирают детей. Им дают удостоверения беспризорного, немного хлеба и денег. Но воспитательных учреждений нет. Куда же едет этот поезд?
Дмитрий Донской и другие
— Именно здесь, когда Дмитрий Донской ехал на Куликовскую битву, ему явилась икона Николая Чудотворца. И он сказал «Сия вся угреша сердце мое», то есть все это согрело его сердце. Поэтому монастырь называется Николо-Угрешским, а сама местность Угрешей, — семинарист Саша теребит в руках школьную тетрадку. Вести экскурсии — его послушание в этом месяце. — Мне как-то уютней свечи делать. Тут волнуюсь много. Я рассказываю об архитектуре и истории. Про детскую колонию не говорю. Не с руки. Я знаю, что дети жили в монастырских гостиницах и братских корпусах. И у нас тут есть небольшой зоопарк. Там и павлины, и овцы, куры, ослики, бычок, даже были олени. Вроде и в коммуне тоже был живой уголок, я что-то читал про лягушку.
Древний мужской монастырь — главная достопримечательность небольшого подмосковного города Дзержинского. Город и назван так в честь трудовой коммуны, которая квартировала здесь с 1927 по 1938 год. Каждый, кто едет сюда, не минует газпромовского НПЗ, который дважды был атакован украинскими беспилотниками. Кадры с огромной летающей крышкой стали вирусными в интернете. Впрочем, резервуары и трубы НПЗ все так же сияют на солнце. Сияют и купола Никольского собора, разрушенного при трудкоммуне и восстановленного в конце 90-х.
Трудкоммуна — форма воспитательного учреждения для трудных подростков, основанная на самодисциплине, коллективной ответственности, оплачиваемом труде, профессиональном образовании. Была своего рода советской педагогической утопией 1920–1930-х годов.
Самые известные трудкоммуны создал Антон Макаренко в Украине. Его художественными книгами «Педагогическая поэма» и «Флаги на башнях» зачитывались поколения советских педагогов. И не только советских. ЮНЕСКО относит его к четырем личностям, определившим педагогическое мышление ХХ века. Это американец Дьюи, немец Кершенштейнер, итальянка Монтессори и советский украинец Макаренко.
Всемирную славу получила трудкоммуна №1 в подмосковном Болшеве. Именно там снимался первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь». Фильм признали лучшим по режиссуре по итогам зрительского опроса на первом Венецианском кинофестивале. Актер Николай Баталов играл главную роль в рыжей каракулевой шапке. Такую шапку носил и начальник коммуны, известный чекист Матвей Погребинский, за что его прозвали Кубанкой. Кубанку-Погребинского трепетно любили Максим Горький и один из идеологов ГУЛАГа Генрих Ягода. Колония №1 стала носить имя Ягоды. Погребинский принял самое активное участие и в создании трудкоммуны №2 в Угреше.
Из одного монастыря в другой
В сравнении с другими Угрешская коммуна выглядит довольно скромно. Но благодаря ей появился целый город, а кроме того, она освоила историческую территорию, где когда-то в монастырских застенках томились старообрядцы — главный оппонент реформ протопоп Аввакум со товарищи — и, по одной из версий, великий иконописец Симон Ушаков.
Монастыри представляли собой почти идеальное место для изоляции. Они обычно находятся в отдалении от городов, кругом поля, реки, уединение — часто вынужденное. Советская власть переняла этот опыт: Соловки, Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь с лагерем НКВД, Свияжский Успенский монастырь в Татарстане с трудкоммуной для беспризорников и тюрьмой ГУЛАГа, Кирилло-Новоезерский монастырь под Вологдой — тюрьма для «врагов революции» и колония для политзэков. Угреша приняла беспризорников-бунтовщиков из Звенигорода.
Там в Саввино-Сторожевском монастыре — это трудно представить тем, кто приходит нынче поклониться мощам Саввы Сторожевского, — в 1927 году гремели взрывы, полыхало пламя, скакали немытые, вредные характером подростки. Собранные здесь чекистами беспризорники откуда-то достали порох, соорудили ружья из водосточных труб, стреляли, взрывали стены. Обошлось без крови, но эмигрантская пресса не без злорадства отметила беспомощность советской власти, полную разруху и страх обывателей.
Тысячу бунтарей перевозят в большой, светлый, на берегу Москвы-реки Николо-Угрешский монастырь. Удивительно, что не в тюрьмы. Сразу после революции в советской педагогике доминировала теория о моральной дефективности беспризорных детей. Значит, для их перевоспитания необходимы строгие меры: карцер, жесткая дисциплина, контролируемая надзирателями.
В Угреше — другие правила, основанные на системе Макаренко. Строго запрещены наркотики, алкоголь, воровство. Яро приветствуются труд и учеба. Но ты должен выбрать это сам. Согласиться с этим. Так же, как ты раньше соглашался вступить в шайку. Это тоже своего рода банда, но она красиво называется «коммуна».
Правила Угрешской трудкоммуны
1. Хошь живи, не хошь — уходи.
2. Все отвечают за каждого, каждый отвечает за всех.
3. Чтобы жить трудовой жизнью, надо уметь что-нибудь делать.
4. Воспитывая из себя сознательного пролетария, помогай сделаться им и другим.
5. У нас все должны учиться.
6. Каждый должен украшать дом, в котором живет, улицу, по которой ходит.
7. Честь коммуны превыше всего, все в ответе за нее.
8. В коммуне сухой закон для всех.
9. Будь вежлив в обращении со всеми.
10. Пресекай азартные игры и воровство.
11. Человек труда никогда не позволит себе присвоить чужую копейку.
Это напоминало воровской кодекс, где ценилось благородство. Детям с девиантным поведением, с кучей зависимостей и большим жизненным опытом это понравилось. За одиннадцать лет существования Угрешской трудкоммуны не наберется и десятка исключенных из нее. Ушли на вольные хлеба меньше десяти процентов.
Ане было 15, когда ее привезли из Соловецкого лагеря в Угрешу. Воровка, любовница главы воровской шайки, в последний раз была осуждена за ограбление Исторического музея. В трудкоммуне освоилась не сразу, но потом увлеклась театром, стала слесарем-сборщиком и помощником воспитателя. Судимости с нее были сняты.
Алексей Чекмазов. Уже довольно взрослый донской казак, «разгулявшийся» на полях Гражданской войны. Вор-аферист и бандит с двумя десятками судимостей. Сидел на Соловках. Стал директором музыкальной фабрики трудкоммуны, писал для журнала «За коммуну». Судимости сняты.
Коля Горлов. Родился в Омске. В поезде, на котором его везли в Угрешу, рисовал угольками, одолженными у кочегаров, портреты пассажиров. Получал за это хлеб и яйца, иногда даже колбасу, которыми щедро делился с другими беспризорниками. В коммуне учился в художественной студии. Сейчас работы Николая Горлова — в Третьяковке.
На этой картине Горлова — Афродита, которая украшала фонтан трудкоммуны. Она была перевезена из Сандуновских бань скорее всего воспитателями-чекистами, простояла больше 60 лет и была благополучно украдена в «лихие» 90-е.
Все это истории успеха. Но успех борьбы с беспризорностью был не в воспитании в трудкоммунах элиты великих писателей, менеджеров и художников. Скорее, в возвращении к нормальности. Это была задача-минимум. Какой была жизнь обычного беспризорника до Угреши? Голодает, ворует, частый гость в милиции, всегда на рынках или вокзалах. Продажный секс, наркотики, алкоголь. В Угреше и после — грамотность, работа, профессия, жилье, семья. Обычный гражданин. Обыватель. Ключевое в этой системе перевоспитания — производственный труд.
Балалайки и цыплята
Когда НКВД предложило Антону Макаренко убрать детей с производства, чтобы не мучить их трудом, а поставить взрослых профессионалов, Макаренко сказал: «Мы здесь не фотоаппараты делаем, а людей». В Харьковской трудкоммуне собирали легендарные советские фотокамеры «ФЭД» (Феликс Эдмундович Дзержинский). Производство должно было быть не слишком скучным.
В Угреше мастерские сначала располагались в Преображенском храме. Но через пять лет в коммуне работало уже четыре завода. Тут делали и инкубаторы для птицы, и моторы для лодок, и радиотехнику, и фибролитовые плиты. Тогда фибролит был новым дешевым строительным материалом из древесной стружки. До недавнего времени в Дзержинском еще стояли фибролитовые дома. И еще была музыкальная фабрика. Сто балалаек в день, 20 гитар, 40 барабанов, 15 мандолин и домр, 17 патефонов, не считая чемоданов и детских игрушек.
Здесь впервые в стране начали выпускать оркестровые инструменты. Ощущение, что вся Страна Советов пела, танцевала и играла. ОГПУ хорошо зарабатывало на трудных подростках, они тоже не жаловались, получая наличные. Рук не хватало. Так появились вольнонаемные, потом на месте Угрешской слободы вырос поселок, а потом город, первыми жителями которого стали бывшие беспризорные.
В коммуне жили и работали не только беспризорники, сюда приводили вполне семейных детей, чтобы те могли хорошо питаться на фабрике-кухне, заниматься в клубе, учиться (даже в вузах), зарабатывать. Воспитанники по-прежнему были условно свободны, дисциплина строилась почти «по понятиям». По Макаренко. Надежда Константиновна Крупская, трудившаяся тогда в Наркомате просвещения, не преминула назвать эту модель «рабской и крепостнической школой». В 1928 году — во время НЭПа — еще было место для дискуссий.
Метод, и правда, был прост и жесток. Во главу первичного коллектива выдвигался «наиболее блатной» мальчик (или девочка) — тот, кто «способен держать все в руках: командовать, настаивать, нажимать». Власть передавалась от воспитателя воспитанникам, строилась естественная иерархия, без насилия со стороны взрослых. Привилегий у «актива» не было — наказывать надо не худших, а лучших, за каждый пустяк. Так жила и трудилась Угреша, трудкоммуна №2. Без вертухаев и периметра.
Викниксор. Творчество выше труда
До того как трудкоммуна стала официальной перевоспитательной доктриной советской власти, в Петрограде в одном отдельно взятом здании, расположенном между набережными Фонтанки и Обводного канала, протекала жизнь совсем другого рода. Здесь беспризорники изучали иностранные языки, играли в театре, писали стихи, выпускали газеты. Десять уроков в день, летом — шесть или семь.
Это Школа-коммуна имени Достоевского, которая работала с 1920 по 1925 год, пока не был уволен ее директор Виктор Николаевич Сорока-Росинский. Он же Викниксор — так называли Сороку-Росинского шкидовцы. Мы помним, как его сыграл Сергей Юрский в фильме «Республика ШКИД», снятом по книге учеников школы Белых и Пантелеева.
На фоне трудовой дисциплины Угреши, Болшева и коммун Макаренко ШКИД могла показаться ярким, но курьезным экспериментом. Здесь главное — игра, творчество. Сорока-Росинский мог долго договариваться с воспитанниками, спорить, убеждать. Он был уверен: нет морально дефективных детей, есть потерявшийся ребенок со своей индивидуальностью. Учитель должен быть артистом, что называется, «породистым», и это главное для работы с трудными подростками.
Со стороны жизнь в ШКИД могла выглядеть даже хаотичной. И тут опять возникает Крупская. Она увидела в этом бурсу i (Бурса — общежитие при духовном образовательном учреждении. В дореволюционной России часто ассоциировалось с запущенностью, злоупотреблениями, дедовщиной.). «Не в Чухломе какой-нибудь, а в Ленинграде процветает советская бурса, руководимая людьми, работа которых ничего общего с задачами, поставленными советской властью, не имеет», — писала она в газете «Правда».
Главную роль в этом недоразумении сыграла книга «Республика ШКИД» Белых и Пантелеева. Она была издана в 1927 году, когда авторам было по 19 и 18 лет. Это была приключенческая, во многом фантазийная повесть, с выдуманными деталями, но в Наркомпросе к ней отнеслись с полной серьезностью. Викниксор на долгое время был лишен права преподавать в общеобразовательных школах, а Макаренко назвал ШКИД «историей педагогической неудачи».
Ирония судьбы: осенью 1960 года Виктор Николаевич спешил за билетом в кино для своей ученицы, которая впервые получила «пятерку». Он погиб, попав под трамвай на улице Макаренко, за шесть лет до выхода фильма «Республика ШКИД». Его труды последних лет по детской психологии соседи сдали в макулатуру. Но многое и осталось, например, его идея создавать в детских домах специальные комнаты для уединения и творчества. В этом они совпадали с Антоном Макаренко, система которого предполагала «тихие комнаты» в шумной коллективной трудкоммуне.
Судьба одного из авторов повести о Школе имени Достоевского Григория Белых была короткой. В книге он выведен как беспризорник Черных по прозвищу Янкель. Романтичный, влюбленный, справедливый поэт. В 1935 году Белых был арестован по доносу за авторство контрреволюционных произведений, в том числе за стихотворение «Два великих» о Сталине и Петре Первом.
Сдаюсь, сдаюсь, Иосиф Первый.
Мою идею о канале
Вы, не жалея сил чужих,
Весьма блестяще доконали.
Я ж был идеями богат,
Но не был так богат рабами.
Писатель и репортер Григорий Белых умер в тюремной больнице от туберкулеза.
Культурные чекисты
Макаренко делал из беспризорника советского гражданина. Викниксор — человека. Угреша находилась где-то посередине между обычными трудкоммунами и ШКИД. Продвинутые коммунары говорили: «Такое чувство, что мы в Пушкинском лицее. Сегодня мы едем в Третьяковскую галерею, завтра в Абрамцево». В скульптурной студии делали пепельницы, статуэтки Льва Толстого, Горького, бюсты Дзержинского. В художественной — ходили на пейзажи. В театре играли современные пьесы и комедии положений с масками. Громким успехом пользовался спектакль «Слуга двух господ» Гольдони.
Было четыре оркестра, особенно гордились духовым. Местным ансамблем песни и пляски занимался сам Александров. Некоторые коммунары перешли к нему, в знаменитый ансамбль Красной армии. Учились летать на планерах и самолетах, прыгали с вышки в монастырский пруд, играли в баскетбол и футбол. На свои собственные доходы построили самый большой в районе стадион, на котором принимали «Спартак», «Динамо» и даже сборную Уругвая по футболу. Ей, правда, коммунары проиграли. Короче, не жизнь, а малина. Или все это советская пропаганда?
Даже если, как говорится, поделить всё это на двадцать, в Угрешской коммуне было неплохо и, в общем, задорно. Или история не сохранила критических и грустных воспоминаний бывших беспризорников. Этим агитационным и восторженным настроем Угреша обязана Максиму Горькому и известному журналисту Михаилу Кольцову.
Их тур по трудкоммунам в 1928 году организовали директор Болшевской коммуны чекист Матвей Погребинский (помните — Кубанка из «Путевки в жизнь»?) и один из руководителей советских спецслужб, человек из ближнего круга Сталина Генрих Ягода. «Архитектор» ГУЛАГа был куратором и покровителем трудкоммун. Кажется, совершенно искренне.
Горький в своем многостраничном очерке «По Союзу Советов» пишет об Угреше:
«Какой-то безыменный парень лет шестнадцати, лицом удивительно похожий на Федора Шаляпина в молодости, устроил в парке около монастырской стены „биосад“, как называет он огромную клетку из проволоки; в клетке сидят птенцы сороки, слепые совята, еж и большая жаба, которой он дал имя Банкир… Мальчик-брюнет с тонкими чертами лица, с матовой кожей на щеках, стройный и, должно быть, знакомый с другой жизнью, моментально написал и подарил мне очень хорошие стихи. Потом оказалось, что это стихи не его и уже были напечатаны».
Писатель умилен, растроган, просит детей обходиться без комплиментов. За ним со стороны наблюдает Михаил Кольцов. Он напишет хрестоматийную статью «В монастыре», ее до сих пор изучают в университетах.
Горький озабоченно упрашивает Леньку:
— Там, в Москве, на Красной площади, есть памятник Минину и Пожарскому. Так ты уж, пожалуйста, его оставь на месте. Ладно?
Хитрый Ленька насупился и побагровел, в натуге своего десятилетнего мозга избирая способ поддержания разговора. Этих способов беспризорная практика знает только два: нахально-задирающий и жалобно-несчастный. Ленька понимает, что оба тона сейчас не к месту. Он еще больше багровеет и совсем безыскусственно огрызается:
— Сказал же, больше из коммуны бегать не буду. Слово же я дал, чего ж старое поминать! Что, я слова не давал, что ли?
Ленька убежал, толпа быстро разошлась. Здесь у каждого свое место, свои обязанности, болтаться в рабочие часы больше нескольких минут неудобно и неприятно. Орда, занявшая каменные громады Николо-Угрешского монастыря, работает как на заправской фабрике, где производительность труда не нуждается в агитационных кампаниях.
Из статьи М.Кольцова «В монастыре»
Советское общество очаровано Угрешей, в ОГПУ все довольны. Впереди еще десять лет до Большого террора и разгрома любого эксперимента в советской педологии i (Педология — наука о ребенке, которая объединяет исследования в области психологии, педагогики, биологии, медицины, антропологии, социологии и других дисциплин. Ее цель — изучать развитие ребенка комплексно.). В 1935 году планка детства в уголовном праве рухнет до двенадцати лет. С этого возраста подростка, совершившего тяжкое преступление, можно судить как взрослого — вплоть до высшей меры.
Высшая мера для воспитателей
Высшая мера ждала и чекистов, причастных к трудкоммунам. Не за коммуны — за шпионаж и контрреволюцию.
Генрих Ягода расстрелян в 1938 году. В том числе ему предъявлены обвинения в убийстве (отравлении) Максима Горького.
Матвей Погребинский-Кубанка. Начальник трудкоммуны №1 в Болшеве. В 1928 году именно Погребинский ездил в Италию уговаривать Горького вернуться в СССР. Горький написал предисловие к книге Погребинского «Фабрика людей» и лично курировал сборник очерков о коммуне. Проповедовал идею трудкоммун по всей Советской России. После ареста Ягоды Погребинский застрелился в своем кабинете. Похоронен тайно в неизвестной могиле.
Оставил письмо Сталину: «Одной рукой я превращал уголовников в честнейших людей, а другой был вынужден, подчиняясь партийной дисциплине, навешивать ярлык уголовников на благороднейших революционных деятелей нашей страны…». В 1938 году за три дня в его трудкоммуне было арестовано и расстреляно 400 коммунаров.
Михаил Кольцов, журналист, автор бодрого очерка об Угреше. Герой Гражданской войны в Испании. Расстрелян 2 февраля 1940 года за госизмену, шпионаж и другие выдуманные преступления. Через девять месяцев вышел великий роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол», где Кольцов является прототипом советского журналиста и агента Каркова.
Максим Горький окончательно вернулся из эмиграции в 1932 году. Спустя четыре года умер от пневмонии. Говорят, на вопрос иностранного корреспондента «Как вам жилось все это время в Советском Союзе?» он ответил просто: «Максимально горько». Всей душой поддерживал трудкоммуны.
О судьбе сотрудников и воспитанников Угрешской колонии в годы Большого террора известно мало. Чекист Павел Перепелкин был управляющим трудкоммуной в Николо-Угрешском монастыре. Он дорос до начальника отдела трудовых колоний НКВД всего СССР. Сам Макаренко был у него в подчинении. Перепелкина исключили из партии, но его взяли на поруки коммунары, работавшие в НКВД. Долгое время он работал дворником в Москве, потом руководил коммунальными службами в Перми.
Воспитанники запомнили его по такому нравоучению: «Запомни! Никогда не жалуйся и не проси. Жизнь со временем сама все расставит по местам». Перепелкина она «расставила» снисходительно.
Любимцем публики был почетный работник ВЧК-ОГПУ Ефим Смелянский, управляющий коммуной в последние годы. Он «видел людей насквозь», ездил по тюрьмам и лагерям, отбирая новых воспитанников, весело усмирял слишком крутых: «Каждое воскресенье граждане свободной Николо-Угрешской республики заполняли до отказа просторный зал и балкон клуба. Ефим Павлович подводил итоги прошедшей недели. Смеялись все. Всех поражал его необычайный артистизм. Нарушители сгорали от стыда, а сидящие в зале хватались за животы от хохота». Смелянский был расстрелян то ли на Бутовском полигоне, то ли в Коммунарке.
Антон Макаренко на какое-то время надел китель сотрудника НКВД, но потом перебрался в Москву, чтобы окончательно стать литератором. 1 апреля 1939 года он ехал из Дома творчества Союза писателей в Голицыне на пригородном поезде в Москву. В портфеле у него был киносценарий. В вагоне он упал на скамейку и только успел сказать: «Я писатель Антон Макаренко».
После расстрела Ягоды все трудкоммуны стали производственными комбинатами НКВД, воспитательная функция была отменена. Так закончился дерзкий эксперимент, на смену которому пришла привычная строгая сухая модель. Когда еще система, созданная для репрессий, позволяла себе такой здравый смысл, изобретательность и милосердие? И помнит ли кто-нибудь об этом?
Угреша сейчас
Сегодня тут тихо и спокойно. Монахи дают советы рабочим, как правильно сажать гортензии. Туристы кидают камешки в монастырский пруд, фотографируются у рельефной Иерусалимской стены, которая опоясывает монастырь и символизирует Град Небесный. Удивительно, но бесшабашное беспризорное прошлое не смогло ее уничтожить. В 50 метрах от стены — памятник плачущему мальчику.
— Я думаю, это как раз беспризорникам, — показывает на него Люда, она работает в монастырском паломническом центре. — Только не понимаю, почему он стоит задом к вечному огню. Мы не рассказываем о трудкоммуне. Потому что нет такого запроса у людей. Понимаете? Вообще нет. Про религию — да.
Люда ошибается. Плачущий мальчик — не беспризорник. Он должен воплощать все ужасы и бесчеловечность войны, передавать беззащитность, боль и муки ребенка. Памятник установили много лет назад по личной инициативе академика Бориса Жукова, бывшего директора центра двойного назначения «Союз». Проходная центра — прямо за воротами монастыря, напротив семинарии. Здесь производят твердое ракетное топливо и двигатели, в том числе для комплекса «Искандер». Понятно, что «Союз» под санкциями.
Кажется, что и история трудкоммуны имени Дзержинского оказалась под санкциями. Никто ничего не помнит и даже старается забыть. Тут эпохи не разговаривают друг с другом. Вот подъезжает шикарная машина, из которой выходят мужчины в красивых костюмах со значками депутатов Госдумы на лацканах. Им нужен Дмитрий Донской и прощение грехов.
Люда не будет рассказывать им про удивительный, вызывающий, давний опыт, когда очень сложные дети, преступники жили здесь без охраны, строгого режима и унижений. И становились людьми. Видимо, Люда права: запроса нет.
