Великий неудачник
Доктор Даниэль Мессершмидт и его путешествие по Сибири
Автор: Сергей Ташевский
Петр и борьба с меланхолией
Как и многие другие российские государственные деятели, Петр I предпочитал лечиться за границей, в Европе. Но, пожалуй, он был единственным русским правителем, которому удавалось одновременно с Европой воевать. Причем делал он это фактически в одних и тех же местах. Например, в 1716 году русский император провел в Данциге несколько месяцев, до середины марта, пока ему ставили диагноз немецкие профессора Филипп Брейн и Герман Бургаве. «Ипохондрия и меланхолия!» — гласил их вердикт. Получив этот диагноз, Петр ненадолго отлучился в Россию, и спустя несколько недель, в конце апреля, вновь появился в окрестностях Данцига — но уже вместе с флотом из 45 кораблей, чьи пушки меланхолично смотрели в сторону пристаней, складов и береговых батарей (да, в принципе Данциг тоже мог пальнуть в ответ). Ситуация накалялась, поскольку у Петра были большие претензии к городским властям, продолжавшим торговлю с ненавистной Швецией. Но бургомистр поспешил заверить его, что «это больше не повторится», и дело кончилось не перестрелкой, а изрядной денежной контрибуцией и артиллерийским салютом друг другу. Мир, дружба! Однако в сентябре 1717 года Петр опять посетил Данциг, возвращаясь из европейского путешествия, во время которого лечился «на водах», и вновь прошел долгое обследование у местных светил. Надо ли говорить, что после военного демарша и путешествия по Европе от большей части его болезней не осталось и следа.
Ганзейский город Данциг вообще был для Петра прекрасным лекарством от меланхолии. Во время визитов императора улицы тут были наводнены российскими войсками, а на рейде стоял русский флот. Формальный союзник Петра, польский король Август II, приезжая сюда на встречи, вел себя в Данциге скорее как послушный вассал, чем как суверенный правитель, что несомненно льстило самолюбию русского монарха. Даже в разгар Северной войны, задолго до Ништадтского договора, Петр ощущал себя здесь триумфатором. Неудивительно, что он возвращался в Данциг вновь и вновь.
К тому же лечение для Петра, который отлично говорил по-немецки, сочеталось с приятными разговорами о науках. Тот же Филипп Брейн был знаменит естественно-научной коллекцией, которую он держал в Данциге, и для российского монарха, только что основавшего в Петербурге Кунсткамеру, это представляло огромный интерес. Ему как раз нужны были сотрудники, готовые путешествовать по России, исследовать ее и пополнять экспозицию нового музея. Узнав об этом, Брейн порекомендовал своего давнего знакомого, уроженца Данцига, выпускника университета в Галле Даниэля Готлиба Мессершмидта. Наверное, в глазах Петра это была идеальная кандидатура: молодой, страстно преданный науке человек, холост, имеет ученую степень доктора медицины, и диссертацию написал на тему «О разуме, как главенствующем начале всей медицинской науки». Такой философский подход Петру всегда импонировал. Еще больше император обрадовался, когда узнал, что юный ученый (Мессершмидту было на тот момент всего 32 года) уже организовывал несколько экспедиций по Европе, умеет собирать гербарии и делать рекогносцировку. К тому же в Галле Мессершмидт учился на том же факультете, что и сын российского придворного лекаря Лаврентий Блюментрост, который вскоре стал лейб-медиком Петра (а потом сделался первым президентом Академии наук — но об этом дальше). Короче говоря, «свои люди»!
Самому Мессершмидту предложение отправиться в Россию тоже показалось привлекательным. Новое, огромное поле деятельности! В разговорах с Петром (а они встречались в Данциге пару раз) он не особо интересовался деньгами, больше расспрашивал про свои обязанности. Петру Мессершмидт понравился, он даже намекнул, что, возможно, речь идет о заведовании Кунсткамерой. И, исполненный надежд, Даниэль отправился в Россию. В его подорожной было сказано:
«После того как мы узнали об эрудиции и опытности, какими обладает благороднейший и ученейший доктор Мессершмидт, указом Е. И. В. было предписано пригласить его на службу для всех работ, какие только соответствуют его профессии, в первую же очередь для исследования скрытых богатств и сил природы великого Российского государства».
Но давно обосновавшиеся в Петербурге немецкие ученые встретили Мессершмидта как незваного конкурента. Особенно скептически отнесся к своему недавнему однокурснику Блюментрост, который сам имел виды на заведование Кунсткамерой. У него, конечно, были все рычаги власти: в отличие от Даниэля, Блюментрост родился и вырос в России и прекрасно говорил по-русски. К тому же на высших «медицинских» должностях при дворе находились его отец и брат. То ли стараниями этой семьи, то ли из-за равнодушия Мессершмидта к карьере и «мирским благам» ему положили зарплату всего 500 рублей в год (почти минимальное в России жалование для немцев с учеными степенями). А спустя всего несколько месяцев скоропостижно умер прежний председатель Медицинской коллегии и смотритель Кунсткамеры, придворный лейб-медик Петра I Роберт Карлович Арескин, который покровительствовал Мессершмидту еще с их первых встреч в Данциге, и коллегию возглавил Блюментрост, который почти немедленно решил отправить Даниэля прочь из Петербурга, снарядив его в многолетнюю научную экспедицию. В Сибирь.
Экспедиция из одного ученого
Это, строго говоря, вообще была первая в российской истории научная экспедиция за Урал, и с чем такие экспедиции «едят», никто в ученых кругах Петербурга толком не знал. Поэтому Мессершмидту поручили делать решительно все, что касается науки. Сперва Медицинская канцелярия направляла его в Сибирь «для изыскания всяких раритетов и аптекарских вещей: трав, цветов, корений и семян». Но список обязанностей быстро разросся: Мессершмидту надлежало заниматься составлением карт, делать рисунки, изучать «натуральную историю», медицину, эпидемии, памятники и древности, искать полезные ископаемые, изготавливать гербарии и чучела животных, а заодно «чтобы два раза не вставать», изучать местные языки и «вообще всё достопримечательное». Говорят, отдельное поручение он получил от Петра, которого интересовали легенды о сибирском золоте и кладах. Император даже издал особый указ, в котором говорилось: «Древние золотые и серебряные вещи, которые находят в земле древних поклаш (сокровищ), всяких чинов людям велено объявлять в Тобольск. И велено у них брать те вещи в казну великого государя, а отдавать им за те взятые вещи из казны деньги». За этим Мессершмидт тоже должен был проследить. И не только проследить — но изучить эти древности, а по возможности организовать в нужных местах собственные раскопки. То есть ему надлежало заняться еще и археологией.
Для всего этого в штат его экспедиции включили великое множество специалистов: двух солдат и двух его собственных слуг. Этого, по мнению чиновников Медицинской канцелярии, было вполне достаточно. Даниэль, впрочем, принял все без возражений, и всерьез приготовился вести экспедицию из четырех человек (и с бюджетом в несколько сотен рублей годовых) к великим научным свершениям.
Правда, была еще одна проблема: начальник экспедиции так и не успел выучить русский язык. Мессершмидт прекрасно знал латынь и древнегреческий, говорил по-английски и по-французски, а вот с русским у него как-то не сложилось. То ли он считал это излишним, то ли язык этот входил в какое-то внутреннее противоречие с его логичным немецким мышлением. Кто знает. Так или иначе, в повседневной жизни (на постоялых дворах, в трактирах, на базаре) он вел дела в основном через слуг, которые уже говорили по-русски довольно бойко. Впрочем, так в России поступали почти все иностранцы. А для общения в Петербурге всегда можно было найти кого-нибудь, понимающего европейские языки. Но вот в Москве, а тем более в Сибири… Понимая все это, Даниэль просил в канцелярии дать для экспедиции переводчика, но его просьбу пропустили мимо ушей. Ведь переводчик — это еще одна статья расходов, а ее в бюджете экспедиции никто заранее не предусмотрел. И ему пришлось ехать в эту непонятную Сибирь как космонавту на другую планету. Но делать было нечего, и весной 1719 года Даниэль Готлиб Мессершмидт вместе с четырьмя своими «научными сотрудниками», попивавшими плохую брагу и курившими дешевый самосад на запятках его кареты, отбыл из Петербурга в Москву. Так началось первое в истории научное путешествие доктора философии по России.
А может быть, в Китай?
В Москве Мессершмидт и его люди задержались на несколько месяцев, и впервые за все время его службы в России Даниэлю показалось, что ему улыбается удача. В Сибирь ему предстояло ехать вместе с посольством генерал-поручика Льва Васильевича Измайлова, которое направлялось в Китай.
В Китай! Это ведь для европейской науки вообще было тогда «белое пятно». О Китае знали куда меньше, чем о России, и любой ученый, попавший туда, сразу сделался бы знаменитостью. А кроме того, в состав посольства входил шведский инженер и статский советник Лоренц Ланг, плененный под Полтавой и перешедший на службу к Петру. С ним путешествовать было куда комфортнее, с ним можно было говорить! Мессершмидт буквально бомбардировал письмами и просьбами Медицинскую канцелярию, умоляя присоединить экспедицию к посольству. Это было бы удобнее для всех и не требовало дополнительных расходов.
«Вы оказали бы мне особую милость, если бы помогли мне проехать далее из Тобольска в Китай, так как я не сомневаюсь, что это предоставило бы ряд возможностей к получению сведений о различных достопримечательностях и к производству наблюдений над недостаточно еще исследованными вопросами как в области науки, так и в области практической медицины Китая, в частности — <…> ранений в живот и искусству излечения кишек, прижиганию швов черепа и т. п.; для изучения барометров, термометров и гидрометров, отдельных работ по гидростатике и изучения лечебных вод, минералов и различных ископаемых; магнитных отклонений, имеющих место в этих районах, полотна из асбеста, или несгораемой ткани, и его производства; птиц и рыб, рожденных в неволе из зародышей; различных механических приспособлений; производства стекла и украшений в оправе, легко поддающихся подделке; в особенности же изучения местных растений в отношении того, нельзя ли их выращивать в наших сопредельных землях и т. п.», — писал в Петербург Мессершмидт. Но Блюментрост был непреклонен. В Сибирь, и только в Сибирь!
Все-таки первую часть путешествия Мессершмидт и его люди проделали вместе с посольством. Они выехали из Москвы 5 сентября 1719 года, добрались до Коломны, затем сплавились по Оке до Нижнего Новгорода, по Волге до Казани, и оттуда (как раз ударили морозы) на санях через Хлынов, Соликамск, Туринск и Тюмень попали к весне в Тобольск. Все это время Мессершмидт продолжал мечтать о Китае и писал в Петербург новые прошения, но они оставались без ответа. А уже в Тобольске пришла окончательная отповедь от Блюментроста, который будто бы советовался с Петром, и тот отверг просьбы путешественника. «Вам, высокочтимый доктор, надлежит придерживаться первоначального повеления», — не без злорадства писал начальник Медицинской канцелярии. Что поделать. Даниэль тепло простился с Лангом и, находясь еще в некотором унынии, приступил к своим основным обязанностям по изучению Сибири.
Вернее, продолжил то, что уже пытался делать дорогой — но тогда стояла зима, много ли увидишь? Теперь, вокруг Тобольска, он начал собирать гербарии, исследовать почвы и делать зарисовки ландшафтов. Работал Мессершмидт с почти маниакальной добросовестностью. Сам набивал чучела птиц и зверей, зарисовывал растения, вёл метеорологические наблюдения, торговался (при помощи верных слуг) с местными жителями за «языческих шейтанов, великие мамонтовы кости, древние калмыцкие и татарские письма». И почти каждый день вел хронику своего путешествия. Пётр Симон Паллас, изучавший его архив полвека спустя, писал восхищённо: Мессершмидт «часто писал дневник всю ночь до утра», оставляя себе на сон лишь несколько часов, и «во всём соблюдал излишнюю даже пунктуальность». Итог — дневник в 1599 листов, исписанных мелким почерком с обеих сторон. Опубликована из него до сих пор лишь малая часть.
Острог как наукоград
Но вскоре он обнаружил, что не первым изучает природу в этих местах. Здесь же, в Тобольске, работал еще один ученый, составивший первые карты Сибири — пленный шведский офицер Табберт фон Страленберг. Уже много лет, пользуясь некоторой свободой передвижения, он и его соотечественник, унтер-офицер Даниил Каппель, совершали небольшие экспедиции, делали зарисовки и собирали материалы. Мессершмидт несказанно обрадовался знакомству, и вскоре выговорил у начальника острога право для шведских офицеров сопровождать его в научных поездках. Они же, в свою очередь, щедро (хотя и не всегда безвозмездно) делились с Даниэлем своими прежними находками и наблюдениями. Так, например, ему удалось приобрести у Страленберга уникальную рукопись «Истории тюрков» хивинского хана Абулгази, которую тот выменял у кого-то из местных жителей на кисет с порохом. К тому же, обрусевший за годы плена Страленберг оказался неплохим учителем языка — и спустя несколько месяцев Мессершмидт наконец заговорил по-русски. В своих письмах он писал о своем учителе с нескрываемой симпатией: «прилежный, верный, мой единственный друг и подпора».
В 1721 году он обратился к сибирскому губернатору с просьбой прикомандировать к нему пленных шведов хотя бы на год, на время поездки в Иркутск. Просьбу удовлетворили, и с этого момента экспедиция наконец стала выглядеть действительно как экспедиция: по крайней мере, в ней теперь было несколько человек, понимающих, что они делают. Помимо Страленберга и Каппеля, в путь с Даниэлем отправился и Карл Густав Шульман, прекрасный рисовальщик, многие годы томившийся в русском плену, и еще двое или трое шведских пленников. Экспедиция «разрослась» до 14 подвод, на которых везли личные вещи, находки и научные приборы. Все это добро периодически перегружалось на лодки, поскольку летом лучшего транспорта в этих местах не придумаешь.
Шведские коллеги уже давно жили в Сибири и умели неплохо ладить с местным населением, поэтому находки, истории и открытия буквально потекли рекой. Например, охотники приносили множество бивней и костей мамонтов, которые вскоре решено было более не грузить на экспедиционные подводы. Мессершмидт (кстати, одним из первых европейских ученых) пришел к решительному выводу, что эти вымершие гиганты — родственники африканских слонов. Немало ценной информации приносили и расспросы местных жителей, которые, впрочем, требовали определенной «смазки», что тоже отражено в дневниках Мессершмидта:
«28 апреля 1721 (пятница) допрашивали мы лейтенанта Ээнберга, что здесь должен быть казначей по имени Вилкасельски, который о всяких делах вокруг мог дать всевозможные справки; но его надо угостить хорошей водкой. Он… также сказал, здесь возле р. Оби, между ней и Иртышом, есть три соляных озера, из них сюда привозят соль. Далее, в 1,5 верстах от Верхотомска должна быть гора у деревни Мазукина, там, возможно, находится хорошая медная руда. Также между Комарова и деревней Красная, на левой стороне реки, должно быть, находится каменный уголь…».
«Комарова» — скорее всего, место, где появился современный город Кемерово, и эта запись в дневнике Мессершмидта считается первым свидетельством об угольных залежах Кузбасса. Но ученый не ограничился слухами, а спустя несколько дней вместе со спутниками отправился на гору, откуда привез многочисленные угольные образцы. Через несколько лет они оказались в Петербурге, и произвели там огромное впечатление, во многом изменив представление об экономическом потенциале Сибири.
Чуть позднее, под Томском (и опять же благодаря расспросам местных жителей) Мессершмидт и его спутники обнаружили знаменитую «Томскую писаницу» — комплекс древних наскальных изображений. Это было первое открытие петроглифов в Сибири. Некоторые из них были тщательно зарисованы и приобщены к экспедиционному отчету. Затем еще одну «порцию» петроглифов удалось обнаружить в верховьях Енисея.
Золото и пророчество
Это все напоминало Даниэлю о наказах Петра — о поиске «золотых кладов». И правда, местные жители охотно продавали экспедиции разную старинную утварь, разграбленную из курганов. Но в основном медную и бронзовую. Золото и серебро будто совсем им не попадались — и Мессершмидт скоро понял, почему. Это, оказывается, был уже устоявшийся промысел:
«Русские, живущие по верхнему течению Оби, называются ишимцами; они-то и отправляются на промыслы за откапыванием золота и серебра, находимого в могилах; Собираются со всех окрестных деревень, разбиваются на отряды и расходятся в разные стороны, но лишь настолько, чтобы иметь всегда между собою сообщение и, в случае прихода калмыков или казаков, быть в состоянии защищаться. Им нередко приходится с ними драться, а иным и платить жизнью. Найдя такие насыпи над могилами язычников, они иногда, правда, копают напрасно, но иногда им случается находить в этих могилах много золотых и серебряных вещей, фунтов по пять-семь, состоящих из принадлежностей конской сбруи, панцирных украшений, идолов и других предметов. Это золото они продают тайком воеводам…».
Тем не менее экспедиция Мессершмидта собрала огромный археологический материал, сделала зарисовки и планы древних городищ и могильников, записала предания о них, и отправила в Петербург сотни древних предметов. В сущности, она произвела первые планомерные археологические исследования на территории Сибири. И в этнографии Мессершмидт, даром что немец, тоже оказался одним из первых: он составлял краткие словари местных языков, изучал обычаи, обряды и верования. Однажды он и его спутники, желая ближе познакомиться с шаманизмом, обратились к одному из шаманов за предсказанием собственного будущего:
«…Человек стал все сильнее бить по барабану ложкой и при том кричал все громче и громче; подпрыгивал, скакал кругом комнаты, как сумасшедший, схватывал рукой горячую золу, которая лежала в очаге, и вообще сильно кривлялся. После того, как он это все проделал в течение четверти часа, он внезапно остановился, устремив глаза кверху, и простоял довольно долго, не двигаясь; затем он начал говорить почти нараспев, [что] доктор оставил дома 4-х детей, из которых один умер, еще, что доктор пробудет в Сибири 7 лет, что у него захромает одна лошадь, прежде чем мы доедем до Томска; в общем итоге этот гусь наврал нам с три короба, и видно было, что все предсказания и гадания сущий вздор…», — писал в дневнике Мессершмидт.
Но, как выяснилось позднее, со сроками его сибирского путешествия шаман угадал почти точно. Мессершмидту удалось добраться до Байкала (где он был вынужден расстаться со шведской частью своей команды). Дальше его путь лежал в Ачинск, в Мангазею, вверх по Нижней Тунгуске, затем вновь через Читинск в Иркутск, по Ангаре в Енисейск, и снова в Тобольск. Весной 1726 года из Петербурга пришло предписание — срочно возвращаться в столицу. Шаман оказался прав — путешествие по Сибири у Мессершмидта закончилось как раз на восьмом году.
Возвращение к меланхолии
В марте доктор философии со слугами и 14 подводами вновь оказался в Тобольске. За это время он изрядно исхудал (деньги из Петербурга приходили по чуть-чуть, не регулярно, зарплату ему задерживали, а надо было кормить возниц и слуг, менять лошадей, покупать интересные находки, так что самому Мессершмидту на пропитание почти ничего не оставалось). Говорят, где-то его даже подкармливали сердобольные крестьяне. Одежда была изрядно обтрепана, волосы давно не стрижены и не чесаны, и вообще на тобольских чиновников он сперва произвел впечатление какого-то нищего оборванца. Со смехом таможенники рылись в подводах, разбрасывая диковинные чучела птиц, какие-то камни, бумаги и листочки. Помогать ему никто не спешил.
Со всеми этими богатствами Мессершмидту удалось все-таки самостоятельно добраться до Петербурга, где он надеялся на теплую встречу. Но вместо этого по приказу Блюментроста, который теперь возглавлял созданную Петром Академию наук, все имущество и записи, привезенные Мессершмидтом из Сибири, были арестованы. Сам Петр к тому моменту уже два года как умер, и заступиться за ученого в российской столице было уже некому.
Приехавшие из Академии профессора осматривали подводы, делали описи и отбирали для академических коллекций самое ценное, на свой вкус. Самого же Мессершмидта отправили под домашний арест — под нелепым предлогом, будто он «присвоил себе казенные средства на экспедицию».
От этого обвинения ему в конце концов отбиться удалось, но вот к работе над экспедиционными материалами его старались не подпускать. Коллекции и гербарии отправили в архивы, а самому Мессершмидту предложили при Академии довольно скромную должность. Впрочем, он был готов смириться и с этим, лишь бы продолжить работу со своими рукописями. В течение нескольких лет он завершил десять томов «Обозрения Сибири», которое вместе с его коллекциями ушло в хранилища Кунсткамеры — и погибло позднее во время пожара 1747 года.
Но Мессершмидт, конечно, не мог об этом знать. Теперь, вернувшись после восьми лет путешествия по «варварскому краю» в Петербург, он был почти счастлив. Жалование, которое задерживали все годы, пока он путешествовал, наконец выплатили одной, огромной для него, суммой — и на радостях он задумался о женитьбе. Тем более что в 1730 году он встретил Элен, очаровательную петербургскую немку. Мессершмидту казалось, что он видел ее лицо в видениях, где-то на Байкале, или на Телецком озере. Это была его судьба…
И правда, Элен скоро стала управлять его судьбой. Ей, вероятно, не нравилось, что он довольствуется скромным местом при Академии. И ей вообще не нравился Петербург. «Прочь отсюда, домой! В Европу!». Мягкий по своей натуре, Мессершмидт не мог ей перечить, и стал хлопотать об отъезде. Но уехать из России всегда было труднее, чем в нее попасть. Пришлось подавать бесконечные прошения, ждать бесчисленных разрешений. В конце концов он был вынужден подписать обещание не публиковать и не использовать ничего из результатов своей работы в Сибири. То есть добровольно отказаться от всех научных амбиций.
Он согласился.
Но судьбе было и этого мало. По пути в Данциг корабль, на котором плыла чета Мессершмидтов, потерпел крушение — и, хотя им удалось спастись, все его рукописи и научные материалы, которые удалось вывезти из России, пошли ко дну. Чудом сохранились лишь дневники. Он вернулся в Данциг никому не известным, постаревшим, без средств к существованию. Прожил там в бедности несколько лет и, расставшись с женой, вновь отправился в Петербург, надеясь как-то устроиться при Академии. Увы, тщетно.
Меланхолия, от которой немецкие медики в Данциге когда-то успешно излечили Петра, объяла теперь душу Мессершмидта. Он чувствовал себя никому не нужным и одиноким. Добиваться славы и признания он органически не мог, ведь по воспоминаниям современников был он человеком «сумеречным»: тихим, застенчивым и замкнутым. О его титаническом труде, после того как он умер в марте 1735 года в холодной и маленькой квартирке в Петербурге, мало кто вспоминал. Но постепенно стало выясняться, что всюду в Сибири он оказался первым. Первым описал «вечную мерзлоту», первым прошел по многим маршрутам, первым составил сколько-нибудь точные карты, первым предпринимал научные раскопки… И, говорят, есть такие места, где после Мессершмидта до сих пор не ступала нога ученого.
Да, в истории российской науки Мессершмидт остался как образцовый ученый-неудачник. В его честь всего-навсего названы сорт полыни и вид рачков-амфипод — признание и слава почти микроскопических масштабов. А тем не менее его дневники, написанные легко и иронично, читаются почти как художественная литература. Смелость, с которой этот скромный и житейски беспомощный человек устроил свою экспедицию практически «из ничего», до сих пор восхищает исследователей и биографов. И, вероятно, он является одним из самых знаменитых, издаваемых и цитируемых неудачников, когда-либо исследовавших Сибирь.
