Время на прочтение: 24 минут(ы)

За год с лишним, что длится война в Украине, кубанский активист Виталий Вотановский объехал почти полторы тысячи могил российских солдат. Фото с их именами он регулярно публиковал в своем телеграм-канале «Титушки в Краснодаре». В начале апреля Вотановский покинул Россию – по его словам, силовики намекнули на скорое возбуждение уголовных дел.

В середине марта, незадолго до эмиграции, вместе с Вотановским по кубанским станицам и кладбищам поездил и корреспондент «Говорит НеМосква». Наблюдая за активистом, он выяснил, зачем ему это «нездоровое» занятие, как он находит нужные захоронения и что о войне думают родные погибших бойцов.

— Куда поедем? – спрашивает Вотановский, едва забравшись в машину. Мы стартуем в станице Староминской, почти в 200 километрах от Краснодара. На часах начало десятого. – Мы с приятелем (кубанский активист Виктор Чириков — прим. ред.) всегда выдвигаемся с рассветом, чтобы по максимуму захватить световой день.

Вотановский доволен – мы планируем объехать север Кубани, новые для него районы. Обычно он исследует юг: так ближе на машине из Краснодара или по пути на побережье. Свои «экспедиции» он не раз совмещал с отпуском: «Вроде и на могилу съездил – и в то же время можно в море искупаться».

На новом кладбище в Староминской могил пока не много.

Вотановский подходит к свежему надгробию.

— Вот уже, пожалуйста. — Приглядывается к дате рождения. – А, нет, этот староват [для войны].

Завидев вдали флаг, двигает к нему – такие часто ставят военным. После дождя на кроссовки налипает грязь, но Виталий уверенно лавирует между оградами. На кладбище он явно частый гость.

«Флаг» у надгробия – это полотнище военной разведки. Парню на фото едва исполнилось 22 года. Вотановский осторожно фотографирует крест. Идет к соседнему.

— Вот «вагнер», по венку уже видно, – показывает он. Венок и вправду не похож на другие – окаймлен алым, в середине – черный крест из цветов и золотая пластмассовая звезда. – Сейчас у всех «вагнеров» такие. Хорошо, что стали метить – раньше только методом опроса можно было узнать, наемник или нет, — объясняет Вотановский. – И скорее всего, это бывший заключенный. Начиная с ноября, 99% «вагнеров», кого мы находим, – из колоний.

Насчет венков он прав — такие сейчас кладут убитым наемникам по всей России.

— О чем вы думаете, глядя на могилы?

Вотановский ненадолго задумывается.

— А не ошибся ли я. Не опубликовал ли того, кто реально не погибал на войне?

— А что тут плохого?

— Это, получается, ложные данные. А моя задача, как исследователя, — сделать так, чтобы не было ошибки.

Вотановский – подполковник запаса. Он уволился из армии больше десяти лет назад, но военная выправка осталась. Стоя между обелисками, он вытягивается почти в струну, разговаривает, глядя чуть мимо собеседника – будто рапортует.

— Для вас это просто цифры, или как?

— Ну почему, – Вотановский вздыхает. – Вот есть молодые люди, которые погибли в двадцать лет. У меня дочь похожего возраста. Не укладывается же в голове – такие молодые, а уже лежат в земле! У них отняли будущее. Наше государство оправдывает [их смерть] какой-то положительной ролью для страны. А если бы они не погибли, то принесли бы гораздо больше.

— Плакали хоть раз, глядя на эти могилы?

— Нет, не доводилось.

Ездить по кладбищам Вотановский начал в прошлом апреле. Сначала в Динском районе зашел на погост ради интереса, но никого не обнаружил. Потом еще раз. А с лета они с приятелем ищут погибших целенаправленно.

- Так мы пытаемся достучаться до людей, рассказать им о размере катастрофы, - объясняет Виталий. – Наше государство построено на лжи. Это касается и происходящего в Украине, и [количества] погибших тоже. И это отвратительно.

К каждой поездке он готовится – читает новости о погибших, намечает путь, чтоб не повторяться маршрутом. Смотрит погоду: «В дождь по кладбищу ходить – не большое удовольствие».

— Как-то один смотритель сказал нам, что в город Нефтегорск привезли четырех человек, — вспоминает по дороге Виталий. – И мы поперлись искать их. Пять кладбищ вокруг излазили, а никого не нашли. Бывает, и ложную информацию нам дают.

По словам активиста, чаще всего могилы военных встречаются в маленьких селах либо там, где поблизости армейская часть. Первую волну погибших в Украине он называет «жертвами карьерного роста».

— Кому у нас государство нормально платит? Чиновникам, полиции и армии. В стране отсутствуют социальные лифты. Поэтому в глубинке основной мотив служить – это деньги.

Вотановский вспоминает свой разговор с одним кладбищенским «копачом».

— Мужик мне так и сказал: «А че, я бы с удовольствием погибнул [на войне] – лишь бы моя семья жила дальше». Че, говорит, я вижу в жизни? Покопал могилу, пришел домой, поспал – и опять на работу. И просвета не вижу – весь в кредитах», — цитирует Виталий своего собеседника. — Похожие вещи мне говорили в нескольких местах.

Встретив на кладбище родственников погибших, Вотановский к ним «в душу не лезет» – уточняет лишь отношение к войне. Те, кто похоронил близких, чаще всего оказываются против, замечает активист.

— Человека резануло по сердцу – и он воспринимает [войну] уже негативно. А остальные – чем старше человек, тем сильнее он будет «за».

За год Виталий нашел более тысячи захоронений. Данные погибших он заносит в базу – с ее помощью можно строить графики, анализировать возрастной состав. Даты гибели позволяют косвенно отслеживать интенсивность боевых действий. При этом Вотановский уверен – он установил лишь небольшую часть от общего числа погибших на Кубани.

— Есть люди, которые не опознаны. Мы не везде были, не все некрологи публикуют официально. Так что вероятность «пропуска цели» у нас выше, чем «ложной тревоги» (ошибочной идентификации – прим. ред.).

Почти половина находок – могилы заключенных, расположенные на кладбище в станице Бакинской (находится недалеко от города-курорта Горячий Ключ, считается«официальным» кладбищем ЧВК «Вагнер» — прим. ред.). После публикации их фото Вотановскому стали писать родственники погибших.

— Кто-то благодарил за то, что узнал, где лежат их близкие. Об их гибели им никто не сообщал. Сразу несколько человек попросили помощи в проведении эксгумации. Они хотят перевезти тела родных к себе на родину.

В станице Канеловской почти четыре тысячи жителей. По рассказам местных, отсюда мобилизовали не меньше пяти человек. «У кого-то сына, у кого-то внука или племянника. Все за них переживают, хотят, чтобы война закончилась. Надоело», — говорит жительница станицы, 30-летняя Надежда.

Двое мобилизованных уже погибли – Вотановский читал об этом в новостях. Одним из них был Валерий Желнов. Его тещу мы случайно встречаем на выходе с кладбища. Валентине Бея 74 года, она давно на пенсии. На самом деле Желнов ей не зять – мужчина не успел расписаться с ее дочерью, вместе они прожили всего девять месяцев. Но пенсионерка считает Желнова «своим»: «Валера такой хороший был! Всегда меня «мамой» называл! Дочка очень страдала [после его гибели], я думала, с ума сойдет».

Тяжело ступая по грязи, она ведет нас на край кладбища. У одной из могил там стоит триколор. Вокруг – поблекшие жестяные обелиски и куцый кустарник. На этом фоне яркие пластмассовые венки особенно бросаются в глаза.

На фото с креста смотрит крупнолицый мужчина в военной форме. Он погиб в 43 года.
— Хоронили хорошо его, — рассказывает Валентина. – Приезжал духовой оркестр, народу было – полстаницы! Сорок три года здесь живу, ни разу не видела столько машин на похоронах. Валеру считают героем – в Староминской, в районном музее, его фотографию ставили, и в школе тоже вспоминали…
По словам пенсионерки, Желнова мобилизовали в сентябре. В военкомат он пошел сразу: «Сказал, я чё, буду прятаться, что ли, за вашими юбками? Нужно, значит нужно».

На гражданке Валерий работал водителем у местного фермера.

— У него было две машины – КАМАЗ для зерна и другая, поменьше. Вот на той, что поменьше, его и везли после отпевания.

Валентина аккуратно поправляет флаг («об венки обтрепался») и вздыхает: «Ой, страшно, господи». Вотановский молча стоит сзади.

На фронте Валерий первое время сидел в окопах. Потом ему нашли более привычное занятие – пересадили за руль: «Он возил раненых, убитых, продукты». Пенсионерка вспоминает, как мужчина жаловался ей: «Мам, лучше б я сидел в окопе. В машине вообще негде спрятаться».
Близким Желнов звонил с фронта почти каждый день.

— Рассказывал, что бьют снарядами ужасно – так, что страшно голову высунуть. Днем еще более-менее, а ночью – прямо кошмар.

Под новый год его ненадолго отпустили домой. Валентина помнит, что Валерий не хотел обратно на фронт – и что у него постоянно болело в груди.
— Вот так вот схватится, — женщина крепко обнимает себя руками. – Видать, приступ или чё. Я говорю, Валера, тебе до врача надо, в больницу! А какая больница перед Новым годом? Выпивали же еще… Посидит, отпустит его – и дальше живет.

В начале января Желнов вернулся в расположение своей части. А 20-го числа ему внезапно стало плохо – он упал и больше не поднялся. По словам Валентины, врачи диагностировали инсульт.

— Кровоизлияние у него, в мозг и в сердце, — снова вздыхает пенсионерка и трет покрасневшие веки. – Полопались сосуды. Я думаю, от переживания. Нормально у него все было [со здоровьем до войны]. Насмотрелся там в окопах… Опять же, мертвых сколько возил. У него это накопилось – и получился инсульт.

— Как вы восприняли его уход на войну?

— Ой, плохо! Плохо! – глаза Валентины мгновенно наполняются слезами. – Я плачу за ним каждый день! И дочка плачет, и сынок ее!

Пенсионерка мечтает, чтобы война скорее закончилась – кроме дочери, у нее еще «сыны», и их тоже могут забрать.

— Перед Валерой моего сына мобилизовали. Но потом вернули – у него трое несовершеннолетних детей. А он был уже в военкомате! — всхлипывает женщина. Несмотря на страх за детей, она уверена, что Желнов защищал родину от «бандеровцев».

Договорив с ней, мы уходим.

Валентина остается у могилы, снова поправляя и так ровно стоящий флаг.

Быть военным Вотановский не планировал. Родившись в 1972 году в Тамбовской области, он рос без отца. Главным его увлечением была радиоэлектроника.

— Я постоянно что-то мастерил, паял, — вспоминает он. – У меня был знакомый, который ремонтировал телевизоры. Придешь к нему – там запах канифоли, осциллограф стоит на столе. Правда, бардак, накурено… Но мне было интересно, я тоже мечтал так работать. Поэтому после школы поступил в Тамбовское военное авиационное инженерное училище.

Окончив его с красным дипломом, Вотановский поехал служить в Оренбургскую область, на аэродром Чебеньки. Там обещали быстро дать жилье – в 1994 году Виталий женился. На аэродроме он заведовал радиолокационной системой, отвечающей за посадку самолетов. Оборудование вскоре обновили – Вотановский гордится тем, как наладил его работу: «Получается, я улучшал радионавигационную ситуацию в стране. Когда видишь позитивные изменения, есть мотив служить дальше».

Но с годами мотивов служить только поубавилось.

Оборудование и штат аэродрома постепенно сокращались. В 2005 году Вотановский поступил в Военно-воздушную академию имени Гагарина. Пока он учился там, военную часть в Чебеньках расформировали. А после начала реформы, о которой в 2008 году объявил министр обороны Анатолий Сердюков, закрыли и альма-матер Виталия – Тамбовское авиационное училище.

К тому времени Вотановский уже был начальником связи авиационного училища в Краснодаре. В подчинении у него находились 2,5 тысячи человек. Но изменения в армии раздражали все сильнее: «Я видел, что Сердюков ворочает чёрт-те что», — возмущается он, пока мы бродим по кладбищу в странице Шкуринской. Из восьми кладбищ, что мы объехали за день, только на нем не оказалось погибших в Украине. Но были другие могилы с военной символикой — более ранние.

— Скорее всего, Сирия, — прикидывал Виталий. – Её тоже [встречается] много.

В 2011 году сократили и самого Вотановского. Он говорит, что при желании мог найти себе должность и остаться в армии, но «терпежу уже не стало».

— Там закрыли, здесь закрыли… Ты созидаешь что-то, тратишь нервы, а оно уничтожается. Вот смотри, — заводится Виталий. — С 1994 по 2005 год я создавал мобилизационный резерв страны. Ездил по всей России, собирал технику для батальона связи. Это значит, ее надо найти, получить со складов, привезти, законсервировать до [возможной] войны… В теплушках ездил – зима, осень, неважно! Мёрзнешь, как корова, срёшь в эти дырки, пробитые в полу… А потом в один день всё оказывается не нужно. И технику надо сдать обратно. Опять садишься в теплушку, тащишься куда-то… Мартышкин труд! Государство тратит деньги, ресурсы, твою собственную жизнь, а КПД в итоге – ноль.

После увольнения Вотановский поработал в строительной фирме, а потом, наконец, занялся тем, о чем всегда мечтал – ремонтом телевизоров и ноутбуков. Уход из армии (и снижение зарплаты) разладили его отношения с женой – в 2016 году Виталий развелся. Две его взрослые дочери живут отдельно. Такое положение дел мужчину устраивало: «Семьи у меня нет, занимаюсь чем хочу».

Начиная с 2017 года, большую часть свободного времени Вотановский тратит на еще одно увлечение – политический активизм.

На свой первый митинг Виталий пошел, еще будучи на службе – после увольнения он полгода числился в армии «за штатом». После думских выборов в декабре 2011 года по стране прокатились протесты против массовых подтасовок. На акции в Краснодаре Вотановский «плакатов не держал», просто смотрел со стороны. Но ощутил, что население «не слышат»:

— Люди вышли, говорят: «Ребят, вы фальсифицируете». А в ответ – тишина.

На президентские выборы 2012 года он отправился уже наблюдателем – впервые в жизни.

По словам мужчины, участок ему дали «херовенький» — в краснодарской психбольнице №7 (избирательный участок там действует до сих пор – прим. ред.). Вотановский помнит, что в учреждении находилось 127 пациентов – они справились с бюллетенями за час-полтора, правда, наблюдать, как голосуют «буйные», активиста не пустили. Все остальное время наблюдатели и члены комиссии пили чай и болтали.

— Директриса рассказывала: «Обычно как у нас в психбольнице проголосуют, так и по всей стране [получается]». В конце дня мы посчитали – у Путина 70%. И директриса говорит: «Видите, 70% психов голосуют за Путина». Я так угорал!

После выборов Вотановский несколько лет «просто читал Навального и смотрел телеканал «Дождь».

- Вообще, против Путина я был всегда, - говорит он. – Я согласен с Валерией Новодворской, что «вертухай может построить только зону». Но когда ты в армии, то основная задача – это все-таки служба и домашний быт. А тут меня уволили, появилось свободное время. Знания накапливались – здесь поймал его на лжи, там поймал… Количество переходит в качество – и твои настроения меняются.

После акции «Он вам не Димон» в 2017 году Вотановский начал осознанно ходить на митинги и присоединился к краснодарскому штабу Навального. В том же году, на митинге в поддержку политика, Вотановский, по его словам, обнаружил «провокации».

— В Киеве, на Майдане так называемые «титушки» устраивали драки и избиения протестующих. И у нас я увидел то же самое, — вспоминает он. — Провокаторами были сотрудники ЧОП, а прикрывали их «собровцы» в гражданском. У СОБРа даже подразделение называлось, как на Майдане – «Беркут». Я собрал с митинга все фото, видео – и через [сервис распознавания лиц] FindFace вычислил этих людей. Написал заявления в прокуратуру, но мне ответили, что нарушений нет.

Тут я обиделся и сказал: «Ребята, теперь все ваши гадости я буду записывать». И начал вести свой список.

В телеграм-канал «Титушки в Краснодаре», Вотановский стал выкладывать имена и фото силовиков, причастных, по его мнению, к преследованию активистов. «Список Вотановского» пополнили также краевые и городские чиновники, сотрудники ФСБ и Центра по противодействию экстремизму. Виталий изучал «протестные» дела, смотрел видео с митингов – и заносил в «базу» всех, кого мог найти.

Его список насчитывает почти семь тысяч человек.

— Зачем вам столько?

— Негодяев надо знать в лицо. Рано или поздно власть сменится – и этих товарищей нужно будет спросить: «А почему вы давали ложные свидетельства? Почему делали то или это?»

— А они прямо все «негодяи»?

— Нет. Но это хороший материал для анализа. Есть уголовное дело в отношении [адвоката] Михаила Беньяша: якобы во время митинга в Краснодаре он избивал полицейских в отделении на улице Октябрьской. Об этом дали показания два сотрудника городской администрации – Борисов и Больбат. Но по другим материалам, они в это же время находились за пять километров от Октябрьской! И есть видео, которое это подтверждает. Когда я все сопоставил, мы очень удивились. Вот так при помощи моих данных мы поймали двух человек на лжесвидетельстве. Могу их фото показать.

Силовики начали преследовать и самого Вотановского. Уже в ноябре 2017 года он впервые отсидел 10 суток по статье о неповиновении сотрудникам полиции. Активист считает это дело (как и все другие в отношении него) сфабрикованным.

— Я просто вышел с работы, был недалеко от дома, – и буквально у подъезда меня оформили менты. В материалах [дела] есть свидетели, которые вообще там не присутствовали!

За шесть лет «активизма» Вотановский пережил семь задержаний и четыре обыска – и помнит дату и детали каждого из них. В спецприемнике Виталий отсидел в общей сложности 43 дня. Последние двадцать суток он получил 25 февраля 2022 года, сразу после начала вторжения - за то, что стоял на улице в куртке с надписью «Нет войне».

Вотановский не пользуется банковскими картами – его счета заблокированы. С августа 2019 года он, как и сотня активистов по всей России, проходит свидетелем по делу ФБК об «отмывании» 75 миллионов рублей. Счета им арестовали в качестве «обеспечительной меры».

По словам Вотановского, силовики неоднократно угрожали ему тюрьмой.

— Майор краснодарского угрозыска Голубев говорил мне, что я «враг государства». Называл своей «недоработкой», что меня до сих пор не посадили, — перечисляет активист. — У меня есть его фото и номер машины, на которой он ездит. Показать?

Из-за публикации «могильных» фото Виталию не раз желали «сдохнуть» в соцсетях. В феврале 2023 года неизвестные звонили ему, предлагая «купить место на кладбище». Но к таким вещам он относится спокойно: «Кто хочет убить, делает это тихо. Да и я уже не в том возрасте, чтобы бояться».

— А вам не хотелось вернуться в нормальную жизнь? Дача, там, отдых…

Вотановский пожимает плечами.

— У кого-то есть цель посадить капусту, а у меня – вернуть страну на демократический путь развития. Это ж сейчас полный экстремизм – вернуть Конституцию в ее первоначальный вид! Честные выборы, равенство людей перед законом…

— А если у вас не получится?

— Движение – жизнь, — философствует он. — Кто-то же должен бороться. Мой друг говорит: «За границей безопаснее, а здесь интереснее». У меня и заграна-то никогда не было – вот, только заказал, на всякий случай. – Вотановский разводит руками. — Но если честно, иногда хочется плюнуть на все и уехать. Надоедает людям доказывать, где белое, а где черное.

У могилы с венками стоят два раскладных садовых кресла. На них сидят супруги, обоим около пятидесяти. На кладбище в Кущевскую они приехали к сыну.

Завидев нас, мужчина встает.

— Помянете? – протягивает пакетики с конфетами. Мы берем по одному.

Он опускается в кресло. Его жена не отрывает взгляда от могилы.

— Сегодня было бы 24 года, — еле слышится ее голос. – Сорок дней еще не прошло.

На кресте – фото парня в парадном мундире.

— Связистом был, — поясняет отец. – Видимо, «Хаймарсом» вычислили…

— Его звено было при-передовое, — добавляет мать. – Они там конкретно работали.

По словам пары, сын был на войне с самого начала, имеет орден. В семье – армейская династия, служили и отец, и деды. Но сына от поездки на войну супруги отговаривали.

— Мы же родители, блин. Нам лучше, чтоб он вообще рядом жил и не было ничего такого, — говорит отец. — Но, с другой стороны, его с детства воспитывали: долг, честь – превыше всего. Когда дошло до войны, говорили ему: «Надумаешь увольняться, мы поймем». Он колебался-колебался, а потом махнул рукой: «Я же присягу давал! Как теперь писать рапорт, что я отменяю свою клятву?».

Мать замечает, что так поступали не все.

— Много у них с войны сбежало. Бросили это дело, растрогали контракты всякими способами.

— А сын почему колебался?

— Для людей, которые служат, присяга – это их долг, – объясняет мужчина. — Они делают свое дело, работают на страну. Ради этого и воюют. А не то, что: «Мы хотим Украину порвать, мы против этих хохлов».

Родители несколько раз повторяют, что сын и его товарищи именно «работали» в Украине: «Им ставят задачу, и они ее выполняют». По их словам, никакой «ненависти и зла» к украинцам сын не испытывал.

Отец семейства и сам родом из Киева. Там похоронены его родители и еще остались родственники. Но войну он с ними не обсуждал, потому что считает близких «зомбированными». Мужчина сетует, что раньше ездил к родне по несколько раз в год, но потом их отношение к России поменялось: «Они больше верили не нам, а тому, что показывали по телевизору». Говорить с ними теперь «не о чем», признается отец.

Вотановский интересуется у пары, повлияла ли гибель сына на их отношение к войне.

Мужчина качает головой.

— Нет. Мы о войне как таковой вообще не думаем, не говорим. Мы не какие-то тоже супер-патриоты. Наш сын просто выполнял свой долг. Если таких людей [как он] нет в стране – то грош ей цена.

Отец не смотрит на нас.

— Мы с женой много чего передумали, — говорит он, наконец. – Да, иногда родители теряют своих детей. Никто от этого не застрахован. Человека просто может сбить машина, может тромб оторваться или кирпич на голову упадет. То, что с нами произошло – это случай. Да, вероятность погибнуть у него была больше, он был на войне. Но не на передовой! Не бегал с автоматом, не кидал гранаты – он сидел и организовывал спутниковую связь. – Голос мужчины звучит громче. — Кто-то будет в окопах лазить и вернется живой. А кто-то – вот так…  Это неизбежно, и всю жизнь так было! Всю жизнь! – убеждает он, хотя никто с ним не спорит.

Мужчина вспоминает свою бабушку, у которой было четверо детей – двое из них трагически погибли в молодости. И продолжает, распаляясь все больше.

– А мы сидим тут и рассуждаем о какой-то херне! О какой-то стране, что тут, блин, все неправильно… А ведь что нам отпущено? – он щелкает в воздухе пальцами. – Раз, и всё! Вот она, вселенная – сейчас прилетит метеорит, и ничего не будет. И никто ни хера не сделает. — Он переводит дыхание. – Как ни рассуждай [о войне] – все равно это фигня. Вам не понять…

Мать в кресле кутается в платок.

— Мы постоянно смотрели все эти шоу политические, — говорит она медленно, растягивая слова. — Слушали экономистов…

— Сейчас ничего не слушаем, — подхватывает отец. — Вода в ступе – те одно толкут, эти другое.

Мы недолго молчим.

- Но все будет хорошо. Страна движется в правильном направлении, — вдруг упрямо произносит женщина. Она чуть покачивает головой в такт словам. – Главное, что мы не подвергаемся влиянию.

— В «правильном» – это в каком? – уточняю.

— Если вы оппозиционеры, то вы нас не поймете.

Садовые кресла скрипят.

— Хочется, чтобы не зря все было… — негромко признается мужчина. – За это мы чуть-чуть болеем.

Мы прощаемся. Супруги собирают кресла и под руку уходят к машине.

На этом кладбище мы находим еще несколько могил с фотографиями военных. Одну из них я замечаю сам.

— Старею, пропустил, — удивляется Вотановский.

— У вас нет ощущения, что в этой езде по могилам есть что-то нездоровое? – спрашиваю, пока мы выходим с кладбища.

Виталий отвечает не раздумывая.

— Конечно, есть. Как от этого открестишься. Что я себе на это отвечаю? Что надо в любом случае открывать людям глаза. А как еще донести им размеры творящегося безумия? Больше никак.

К концу дня от венков начинает рябить в глазах, они сливаются в бесконечный скорбный поток.

— Зеленский? Я бы сама его расстреляла! — с жаром говорит официантка в станице Кисляковской. – Ну он же чистый наркоман!

Попутно она возмущается, что семье ее мобилизованного земляка не выплатили «гробовые». Парень якобы погиб не на передовой, а во время отдыха на позициях. Ему было 23 года.

На кладбище в Ленинградской Вотановский показывает «интересный венок». На его ленте виднеется надпись: «Во имя мира на земле». Виталий был в этой станице полгода назад.

— Видишь, я даже помню, где какой венок лежит, — усмехается он.

У работников кладбища спрашиваем про мобилизованных в станице. Парень в костюме хаки говорит, что забрали многих его знакомых: «Один уже вернулся «двухсотым».

Его спутник лет пятидесяти интересуется, из какого я издания.

— Лишь бы не либеральная тема была, — поясняет он. — А то начнут раскручивать, что все плохо. Таких на месте стрелять надо.

Последнее кладбище – в селе Шевченково. Оно чуть на отшибе от села – ровный квадрат посреди полей. Рядом речка, шумит камыш. Двум парням в военной форме, что лежат там, не исполнилось и тридцати.

Местные рассказывают, что обоих мобилизовали в сентябре – и уже вскоре привезли обратно. В честь погибших в крохотном парке посреди села посадили две елки. Всего из тысячи жителей Шевченково забрали 13 человек.

Супруги Жора и Ольга (имена изменены – прим. ред.) вышли за ворота подышать свежим воздухом. Оба немолоды. Жора сварщик, в 70-е годы он учился в Украине и часто ездил в Харьков. С украинцами, говорит, «никогда ничего не делил».

- Как нас смогли свести на драку?! – недоумевает мужчина, сидя на завалинке у дома. – Мы же братья, в одну отечественную воевали… Мы понимаем, что виновата Америка, она хочет править миром. Но такие два братских народа… Как это произошло?! Кто виноват?

Ольга опасливо смотрит на нас. Шикает на мужа: «Жор, всё! Тебя вон записывают!».

Но потом тоже не выдерживает.

— Страшно, конечно, за детей! – признается женщина, поеживаясь от легкого ветра. – Пацанов наших жалко, которые полегли – один вообще неженатый был. И Украину жалко! Я понимаю украинских людей. Им показывают одно, нам показывают другое. Украинцы там ни при чем. Злости на них нет.

— А вы телевизору верите?

— Телевизору? Кое-что смотрим. Уже надоело все это. Стараемся больше общаться с детьми и внуками.

Жора пускается в рассуждения о том, что от них «ничего не зависит».

— А вы бы чего хотели – остановить войну или дойти до Киева? — интересуюсь.

Ольга закатывает глаза.

— Зачем нам Киев? Зачем там все, господи… Не надо никуда идти.

— Как сказать… Ни там порядка нет, ни здесь, — заключает Георгий.

Темнеет. В воздухе пахнет дымом и пылью с полей.

Садимся в машину.

— Вы утверждали, что ваша цель – раскрыть людям глаза на катастрофу, — спрашиваю напоследок у Вотановского. – А вы уверены, что они хотят об этом знать?

Виталий долго смотрит на дорогу.

—  Мы работаем на будущее. Чтобы потом можно было оценить весь масштаб. – Он поворачивается ко мне. — Вот были репрессии 37-го года. Мы знаем о них только часть. А представь, что была бы цифровая информация. Если б мы знали [полноценно], что творилось при Сталине – может, и путинизма бы не было? Эти товарищи, которые мне угрожали…

Я ведь просто работаю в качестве зеркала. Делаю фото могил, ставлю координаты – это же просто факт. Люди сами решают, как его оценивать. Вам что, не нравится, что показывает зеркало?

***

В начале апреля Виталий Вотановский покинул Россию. Сейчас он находится в Армении, ждет европейскую визу и упорядочивает свои «архивы». По словам активиста, пока он только обустраивается в эмиграции – есть планы дальше ехать в Германию или Нидерланды: в школе Вотановский учил немецкий язык.

Виталий признается, что хочет попробовать себя в журналистике – заниматься расследованиями коррупции и полицейского беспредела. «Литератор из меня плохой, а вот события и факты обрабатывать получается хорошо», — говорит он.

Несмотря на отъезд, Вотановский продолжает публиковать фото военных захоронений: «Друзья помогают». Сегодня в его базе подтвержденных погибших в Краснодарском крае и Адыгее находится 1460 имен.

Илья Самойлов. Фото автора