«Перспектива второго шанса демократизации для России ничтожно мала»
Политолог Александр Морозов — о том, какой должна быть Россия после Путина
Даже после Владимира Путина Россия может продолжить движение в сторону диктатуры и оставаться такой вплоть до конца столетия. На выбор направления будут влиять в том числе высокий уровень централизации регионов, который сложился не только по злой воле Кремля, а также их зависимость от ренты с добычи полезных ископаемых.
Политолог Александр Морозов считает, что для совершения демократического транзита в стране обязательно должны состояться выборы в орган по типу конституционного собрания. Но это вряд ли возможно до тех пор, пока элиты с силовыми и экономическими ресурсами не договорятся между собой.
Александр Морозов — политолог и журналист. В 2011-2014 годах работал шеф-редактором «Русского журнала», в 2015-2016 работал в Deutsche Welle. В настоящее время — научный сотрудник Центра Бориса Немцова по изучению России при Карловом Университете в Праге.
— Каким будет государственное устройство России после Путина?
— Я не ожидаю каких-то масштабных изменений сразу после его ухода. В ближайшей перспективе государственное устройство сохранится в том виде, в каком было при Путине.
Через какой период эти масштабные изменения произойдут, сейчас даже предположить трудно. Все зависит от того, какой будет конфигурация общественных сил в России. Ведь для того, чтобы изменения начались, нужно сформировать большую неформальную коалицию. Причем речь не только о парламентских партиях. Речь идет в целом о крупных игроках и структурах, которые будут располагать ресурсами в тот момент, когда после ухода Путина встанет вопрос о выборе дальнейшей формы существования государства, его внутренней и внешней политики.
Как я уже сказал, все зависит от конфигурации общественных сил, которой мы сегодня не знаем.
— Сохранится Россия как единое государство или нет? И как лучше, по-вашему?
— Я думаю, что Россия сохранится. Даже если она претерпит какие-то изменения по своим окраинам, ее ядро все равно останется. И с этим надо будет иметь всем дело.
Территориальные изменения в России возможны только в том случае, если в регионах пробудятся разнообразные движения, которые будут настаивать на изменении федеративного устройства. А для этого, на мой взгляд, необходим какой-то новый глобальный процесс. Похожий, например, на тот, в результате которого сформировалась Российская Федерация в границах 1991 года.
При этом надо понимать, что в нынешней структуре Российской Федерации присутствует очень много рудиментов, оставшихся после распада Советского Союза.
Кроме того, правление Путина, особенно вторая его половина, размыло границы Российской Федерации, сделало их оспариваемыми.
Вот эти два важных фактора ставят под вопрос будущее России в тех границах, в которых она существует.
— Есть ли модель, на которую стоит ориентироваться? Или у России особый путь?
— У России нет никакого уникального особого пути, который дает какие-то преференции или преимущества.
Да, Россия — большая страна. Но, как и остальные страны, она развивается, откликаясь на глобальные универсальные вызовы вместе со всем остальным человечеством. И так же, как и остальные страны, она создает что-то свое, внутреннее. В этом смысле «особый путь» есть и у Турции, и у Бразилии, и у Индонезии, и у любой другой страны.
Какая именно модель предпочтительна для России — вопрос непростой.
Есть мнение, что для управления такой большой территорией демократия неприемлема — требуется только высоко централизованная власть. Но это не совсем так. Потому что есть страны с большим населением и большой территорией, в которых сегодня есть по крайней мере признаки демократии: настоящие конкурентные выборы, свобода слова и так далее.
Важно помнить, что Россия централизована не только по какой-то злой воле Кремля. Она централизована в ходе своего исторического развития. Мы наблюдаем высокий уровень централизации и до 1917 года, и в Советском Союзе. Его же сохраняет и современная Россия, как осколок советской империи.
Отчасти высокий уровень централизации связан и с тем, что Россия построена вокруг добычи ресурсов и распределения ренты с них. И развитие какого-либо национального или локального самосознания упирается как раз в то, что финансирование многих регионов целиком зависит от продажи этих природных ресурсов.
— Какова желательная модель трансфера послепутинской России? И какова наиболее вероятная?
— Фундаментальный переход России к другой форме, или так называемый демократический транзит, неизбежно должен включать в себя два этапа.
На первом этапе необходимо будет провести выборы в некое конституционное собрание и высказаться о будущем страны.
А на втором этапе этот избранный орган начнет реформы Конституции, уголовного кодекса, избирательного права и так далее.
Никакой трансфер и никакой второй шанс на демократию невозможен без этого звена. Именно в ходе формирования этого конституционного собрания как раз будут выявляться политические силы и создаваться их коалиция. Собственно говоря, сам этот процесс будет означать возвращение к свободе дискуссии и прекращению политических преследований.
— Должна ли Россия стать меньше в территориальном смысле?
— Россия, безусловно, может быть меньше. Но вопрос тут не в том, должна она кому-то или не должна.
Территориальное устройство России целиком зависит от того, существуют ли в регионах активные политические группы, способные добиваться результата.
Сейчас таких групп нет. Все этнические, ресурсные и другие влиятельные региональные группы централизованы вокруг госбюджета. И никто в этот исторический момент не мыслит себе какой-либо перспективы существования отдельно от России. Ведь это означает создание собственной валюты, банковской, налоговой и силовых систем для поддержания внутреннего порядка.
Пожалуй, только Чеченская республика располагает некоторыми из этих возможностей на данный момент. Мы видим, что у нее есть своя армия, полиция и так далее. Но даже она пока не выражает желания отделяться.
Откровенно говоря, я не могу себе сейчас представить ни одну региональную или этническую элиту в России, которая захотела бы отделиться от рубля. Ведь это означало бы создание чрезвычайно слабой, ничем не обеспеченной валюты, и сулило бы только проблемы для отделившейся территории.
Однако я хочу подчеркнуть, что об этом трудно помыслить именно сейчас. А вот в ситуации какого-то глобального сдвига многие регионы могут зазвучать совершенно по-другому. И начать по-другому мыслить свою автономию, суверенитет и так далее.
— Если Россия сохранится, как единое государство, какое должно быть распределение полномочий между регионами и центром? И что, на ваш взгляд, самое главное надо изменить?
— Ответы на эти вопросы мы сможем услышать только после начала реальной политической борьбы, скорее всего достаточно жесткой.
Мне кажется, это будет нечто похожее на середину 1980х годов, когда Михаил Горбачев боролся за Союзный договор, а национальные элиты разных советских территорий, наоборот, двигались в направлении очень большой автономии или опирались на концепцию восстановленной государственности.
Предсказать исход этой борьбы невозможно. Но если представить, что такой процесс вообще начнется, в России скорее всего сохранятся очень сильные центростремительные настроения, связанные с сохранением страны в ее нынешних границах.
В том числе, как мне кажется, такие же настроения сохранятся внутри этнических и территориальных образований.
— Как, на ваш взгляд, должна быть устроена власть в период транзита? И какой институт может быть органом власти в этот период?
— Для того, чтобы совершить конституционный переход, необходимо сохранить какую-никакую стабильность. Поэтому не исключаю, что будет некая правящая группа, в которую войдут люди с достаточными силовыми и экономическими ресурсами, способные удержать контроль над ситуацией в стране.
Я надеюсь, что эти руководители смогут достичь какого-то консенсуса и начать движение к конституционной реформе при помощи одной из трех структур, записанных в Конституции: Правительство, Совет Безопасности или Госсовет.
При этом я считаю, что в данный момент перспектива второго шанса демократизации для России ничтожно мала. Ее нет и, возможно, не будет.
Возможно, Российская Федерация до конца столетия останется одной из стран без демократии, в полном смысле этого слова. Таких на нашей планете много.
— Может ли Россия избежать гражданской войны после падения нынешнего режима?
— Я пока не вижу контуров гражданской войны.
Даже несмотря на то, что при Путине появились фрайкоры в виде группы Вагнера и еще менее заметных военизированных групп, которые очень заметны на медиапанели, с политической точки зрения силовые ведомства в лице ФСБ, ФСО, Росгвардии и Российской Армии по-прежнему составляют мощный и необоримый инструмент.
Мы можем представить какие-то вспышки насилия и хаоса, особенно территориальные. Например, на том же Юге России, который еще с 2014 года втянут в разнообразные формы милитаризации. На его территории находится много людей, державших оружие или связанных с обслуживанием боевых подразделений. Можно допустить вспышки насилия с их стороны. Но это будет, на мой взгляд, не гражданская война, а именно вспышки насилия, подавляемые силовыми структурами.
— Есть какой-то полезный российский опыт, который стоит перенести в будущее?
— У России есть два очень важных опыта, которые нужно помнить.
Первый — это опыт перехода от монархии к республике, который начинается от первой Государственной Думы в 1906 году и заканчивается октябрьским переворотом 1917 года. Даже несмотря на то, что он закончился победой большевиков, его содержание очень полезно.
Второй — это опыт глобального исторического шанса на демократизацию, который начался в 1987 и закончился в 1993 году.
Как только Россия начнет движение к новой Конституции и получит второй шанс на демократизацию, оба этих опыта должны быть учтены.
Фото: архив с личной страницы Александра Морозова в Facebook
