Время на прочтение: 12 минут(ы)

«Мой сын рисовал танк». Вице-президентка фонда «Свободная Бурятия» Анна Зуева о войне и мире

В марте 2023 журналистка из Бурятии Анна Зуева покинула Россию. До этого целый год — после российского вторжения в Украину — проработала в тесном сотрудничестве сразу с несколькими независимыми медиа. Бурятия как регион, в который одним из первых начали приходить гробы погибших на «СВО», привлекала внимание ведущих СМИ. Поменялось ли что-то за этот год в восприятии местными жителями войны, почему им так тяжело сопротивляться пропаганде, каким может быть будущее после прекращения огня, а также почему возник и чем занимается сейчас фонд «Свободная Бурятия», Анна Зуева рассказала «НеМоскве»

«Я ошиблась»

— За два дня до войны я была в Москве. И мы с друзьями обсуждали возможные боевые действия, войну. Я отмахивалась, говорила, что это безумие — в 21 веке начинать войну. Владимир Путин и его окружение так любят недвижимость на Лазурном берегу, красивые яхты, машины, отдых в Европе, покупки в странах Евросоюза, что вряд ли начнут войну, потому что всё это им гораздо дороже. Но я ошиблась.

Весь март и апрель у меня была такая жуткая депрессия, что я вообще ничего не могла делать. Ни работать, ни снимать. Я просто как-то пыталась сохранить себя.

Очень много говорила со своим сыном про войну. Я никогда от него ничего не скрывала, и он смотрел фотографии, которые я дозировано ему показывала — что творит российская армия с гражданами Украины. Ему, конечно, было тяжело, но я считаю, что не нужно от детей ничего скрывать. Они все понимают, все чувствуют. Мой ребенок должен знать об ужасах войны, потому что это важно осознавать и понимать самого детства.

«Работать в открытую было опасно»

— Потом я стала приходить в себя, потому что я — независимая журналистка. А таких журналисток в Бурятии немного, и я являюсь собственным корреспондентом разных независимых медиа.

Бурятия с самых первых дней войны привлекала внимание тем, что туда стало приходить много цинковых гробов с российскими военнослужащими. Мои коллеги просили меня об этом рассказать, что-то снять, но уже была введена военная цензура, и работать в открытую было опасно. 

Я не снимала прилет бортов с этими гробами, но я снимала несколько опросов жителей Улан-Удэ в середине апреля. Спрашивала, знают ли они, сколько гробов приехало в Бурятию? Сколько погибших военнослужащих? Что они чувствуют по этому поводу? Это тоже было достаточно опасно.

Меня поражали некоторые ответы. Среди абсолютно адекватных людей, которые были в полнейшем ужасе от происходящего, попадались интервьюируемые горожане, которые искренне поддерживали войну и обвиняли меня в отсутствии патриотизма. Было очень трудно держать себя в руках. Морально это были очень сложные редакционные задания.

За этот год я снимала разные сюжеты, но не говорила ни с родителями, ни с женами, ни с братьями и сестрами военнослужащих, потому что они никогда не давали интервью. Снимала, конечно, не под своим именем. Брала псевдоним. Если это был сюжет с закадровым текстом, то мой редактор просто его озвучивал, чтобы не подставлять меня. Некоторые материалы выходили под моим именем и фамилией — про последствия войны. В них не было ничего, за что меня можно было бы посадить.

«Знания умножают скорбь»

— Мне кажется, что люди более старшего поколения больше доверяют именно телевизору и подвержены пропаганде, потому что они его почаще смотрят. Например, у моих родителей не было даже хороших смартфонов. Они у них появились только потому, что я уехала. И со мной нужно общаться через какие-то мессенджеры. До этого были кнопочные телефоны. У них были два источника информации: телевидение, и государственные газеты, которые они покупали.

Почему люди подвержены пропаганде? Наверное, потому что в школе, в семье мы не учим наших детей критическому мышлению. Мы не подвергаем ничего сомнению — очень наивные, очень глупые. Нам хочется верить в хорошую Россию, в прекрасного президента, в прекрасных российских офицеров, которые не могут убивать и мучить украинцев и украинок.

Так — удобно жить. Потому что, если ты будешь понимать, что российские офицеры насилуют, издеваются, воруют, убивают ракетами людей, разрушают церкви, дома и больницы, то твое сознание просто не выдержит. Люди не хотят узнавать правду. Сталкиваться с тяжелой реальностью, потому что это очень больно — жить с этим ощущением и с этим знанием. Знания умножают скорбь.

«Российская империя колонизировала Бурятию»

— Так исторически сложилось, что в Бурятии много военных частей. Это связано с тем, что Российская империя колонизировала Бурятию, а поскольку Бурятия граничит с Монголией, а там недалеко и Китай, нужно было размещать своих военных.

Почему так много гробов? Да потому что у нас много военных частей, и мужчин, которые в них служат. В той же Липецкой области нет столько военных частей. А в Бурятии их много, потому что мы приграничный регион. Империя защищала свои границы, расставляя, разбрасывая военные части по периферии — по тем регионам, которые граничат с другими государствами. Например, Забайкальский край — там тоже есть погибшие — они граничат с Китаем.

И большое количество воинских частей означает то, что в них кто-то работает. Работают мужчины, женщины — в меньшей степени. И эти воинские части в Бурятии достаточно хорошо подготовлены. И когда началась война, военнослужащих из Бурятии бросили [на фронт] одними из первых. Потому что более профессионально подготовлены. Поэтому и погибших в Бурятии больше.

А еще Бурятию позиционируют как регион с прекрасной экологией. Есть озеро Байкал. И официально регион относится к центральной экологической зоне Байкальской природной территории. У нас жесткие экологические требования, и, соответственно, в республике ничего не строится — никаких заводов. По крайней мере, в последние десятилетия.

Все, что было в Советском Союзе, развалилось. Остались лишь Улан-Удэнский авиационный завод, приборостроительный завод, завод по ремонту локомотивов. Ну, еще предприятия общепита: хлебзавод, кондитерская фабрика. И все. А строить у нас в республике ничего нельзя. Потому что мы, якобы — такая потрясающая экологическая территория. С жесткими требованиями природоохраны.

По сути, воинские части — это одна из немногих возможностей человеку где-то работать. И люди работали. Люди шли туда. Для парней из деревень такого рода способ жизни вполне приемлем. Ты закончил школу, сходил в армию, потом заключил контракт и служишь в части в Республике Бурятия. И в этом нет ничего плохого.

Еще важно понимать, что, если ты этнический русский, который закончил школу, отслужил армию, отучился в колледже, то ты можешь уехать из Улан-Удэ, достаточно депрессивного города. Например, в Москву. И строить там карьеру. Этническому буряту это сделать сложнее, потому что он прекрасно понимает, с каким уровнем расизма и ксенофобии он столкнётся в Москве. Поэтому многие не решаются.

И когда мы видим некрологи по погибшим, то понимаем, что вот у многих схема такая: девять классов школы — колледж — армия — контракт с Минобороны. Поэтому много погибших, в том числе, и этнических бурят. У нас по-моему около 700 погибших. Каждый третий из них — бурят.

«Сын отпросился в туалет, чтобы спросить: мама, что мне делать?»

— В какой-то момент я поняла, что нужно уезжать. Потому что мой сын — в школе, и она постепенно милитаризуется. Особенно к 23 февраля. Как-то им нужно было рисовать танки и самолеты, и мой сын отпросился в туалет, чтобы мне позвонить и спросить: мама, что же мне делать? Рисовать или не рисовать? Или вообще уйти с урока?

Но я не смогла ответить на его звонок, и ему пришлось рисовать танк. И он пришел с этим танком, весь расстроенный, грустный.

Потом глава Бурятии в декабре минувшего года заявил, что в школу будут трудоустроены военнослужащие, которые побывали на фронте, и я подумала, что они будут учить детей держать автоматы. Я поняла, что мой сын не должен жить в такой России. Нужно уехать. Ради него и его будущего.

«Мобилизация прошла по республике, словно смерч»

— После начала вторжения России в Украину дюжина бурят и буряток, живущих за рубежом, запустила акцию #БурятыПротивВойны в социальных сетях. Это был своего рода ответ на нарратив госпропаганды про «боевых бурят Путина». А чуть позже — в начале апреля — создали полноценную помогающую организацию. У фонда «Свободная Бурятия» сейчас три основных направления работы.

Первое — информационное. Мы разъясняем, почему мы не можем поддержать эту войну, почему она преступная, в чем ее причины. Интервьюируем земляков, которые уехали из России после начала войны и мобилизации. 

Рассказываем о жителях Бурятии — подстрекателях войны, уголовном преследовании общественницы Натальи Филоновой, юристки Надежды Низовкиной, социально-экономическом положении республики: нищете, отсутствии газоснабжения и прочих проблемах. А еще мы рассказываем о культуре бурят, истории этого народа, проблемах утраты бурятского языка. Часто даём интервью негосударственным российским медиа и зарубежным СМИ, в том числе в украинским.

Второе — аналитическое. Аналитический отдел фиксирует количество погибших солдат из Бурятии. Мы считаем тех, кто родился, жил и служил в Бурятии. То есть в этом списке могут быть и мужчины из других регионов, которых отправили служить в республику. 

Также ведем подсчет этнических бурят, погибших в Украине. Кроме этого занимаемся разоблачением фейков про бурят, потому что бурятами иногда называют всех людей монголоидной расы, воюющих в Украине.

Наше третье направление — правовое. Юристы фонда помогали военнослужащим разрывать контракты. Прошлым летом это было еще возможно и несколько сотен солдат и офицеров их сумели расторгнуть. 

После объявленной мобилизации, сотрудники и волонтеры фонда эвакуировали мужчин из Бурятии в соседнюю Монголию — до неё 230 километров. Фонд организовал бесплатные автобусы и экстренно вывез людей в Улан-Батор. Туда выехали не менее 20 тысяч мужчин, по нашим оценкам. Сотрудники фонда не спали и не ели в те страшные дни, потому что мобилизация прошла по республике, словно смерч. Хватали всех без разбору: в университетах, в торговых центрах, в крошечных селах. По нашим данным, мобилизовали не менее 10 тысяч человек.

Мы знаем, что в некоторых областях и краях, где проживают преимущественно этнические русские, тоже довольно много человек мобилизовали, но есть серьезная диспропорция. В Бурятии проживает менее 1 миллиона человек, а мобилизовали 10 тысяч мужчин — русских, бурят и представителей других народов. Однако бурят в Бурятии проживает 290 тысяч, поэтому отправка, предположим, 4 тысяч бурят на войну осенью прошлого года — колоссально много для бурятского народа.

В том числе оказываем помощь людям, столкнувшимся с дискриминацией и расизмом. Например, мы консультировали жительницу Петербурга Стеллу Казияки из Руанды. Она столкнулась в автобусе с расистским оскорблением. Помимо этого помогли 23-летнему студенту Владимиру Марактаеву. Он покинул Россию после мобилизации и уехал сначала в Монголию, затем Южную Корею, где прожил в аэропорту 4 месяца. 1 мая 2023 года ему удалось перейти границу с США. В апреле 2023 года помогли артисту русского драматического театра Артуру Шувалову уехать из Бурятии. Актер в течение года сталкивался с травлей и экономическим насилием из-за антивоенной позиции. А еще мы пишем письма политзаключенной Наталье Филоновой и участвуем в сборах средств на погашение штрафов людям, которые столкнулись с административным преследованием из-за антивоенной позиции.

«Метрополия видит в национальных республиках опасность»

— Есть как минимум два варианта развития событий. Первый — страна станет настоящей федерацией как Германия и США, и у республики будет больше прав и свободы, чтобы определять свою культурную, языковую, законодательную, финансовую и налоговую политику. Сейчас у Бурятии этого нет, потому что Российская Федерация существует только на бумаге и в лозунгах.

Путин довел национальные регионы до нищеты. Это совершенно осознанная имперская политика диктатора и его окружения. Метрополия видит в национальных республиках опасность, так как понимает, что они могут потребовать больше автономии, поэтому держат нас в зависимом положении. После окончания войны необходимо устранить это неравенство и дать возможность жителям в национальных республиках самим распоряжаться природными ресурсами, в первую очередь.

Второй вариант — Бурятия выходит из состава РФ, становится отдельным государством и создает собственную политическую нацию. Покинув Россию и Бурятию в марте этого года, я продолжила развивать свой YouTube-канал «Zueva». У меня 31 тысяча подписчиков. Недавно у меня был прямой эфир на тему независимости Бурятии с общественной деятельницей Раджаной Дугаровой из бурят-монгольского демократического движения «Эрхэтэн». Что-то из сказанного откликнулось, что-то нет. Однако, если жители Бурятии проведут честный референдум и проголосуют «за» выход из состава РФ, то почему нет? Главное, чтобы жители моей республики были богаты, здоровы и счастливы.

«Возможно, я никогда не увижу Киев»

— Восстановятся ли отношения между Украиной и Россией? Зависит от того, чем закончится эта война. Если она закончится победой России или тем, что Путин представит за победу россиянам и миру, то это будет одна история. Если победит Украина, в чем я не сомневаюсь, и вообще считаю, что она уже победила, то… в любом случае, процесс налаживания связей будет очень долгим.

Потому что моя страна принесла огромное количество горя украинцам. Простить это быстро невозможно. И не нужно. Мне кажется, это будут десятилетия, возможно, я даже не застану этих отношений, которые нормализуются. Возможно, я уже умру к тому моменту и никогда не увижу Киев.

Дай Бог, чтобы мой сын хотя бы дожил до тех времен, когда этот диалог будет возможен. Если Россия признает это поражение, выплатит репарации, будет создавать мемориалы, если будут какие-то поминальные даты в российском календаре, если будут программы по российскому федеральному телевидению о том, как псковская дивизия убивала людей в Буче, если будут сниматься фильмы, документальные и художественные, если все в Украине будет отремонтировано, то, наверное, тогда диалог будет возможен. Я уверена, что он будет в этом случае, это нормально. Потому что нужно продолжать разговаривать и не обрывать эти связи. А если эта война иначе закончится, то все это будет не скоро. Не при моей жизни.