Время на прочтение: 20 минут(ы)

«За счет психушки и зоны поселок живет»

Что стало с бывшей немецкой колонией Гримм, где осталось лишь два «градообразующих предприятия» — психиатрическая больница и исправительная колония. Одно из них, возможно, закроют

В 2022 году в Саратовской области была закрыта ИК-7 особого режима. Сейчас ходят слухи о ликвидации ИК-23 в поселке Каменский того же Красноармейского района. Зона здесь существует со времен ГУЛАГа и считается основным местом работы для сельчан. Конкурировать с ней на местном рынке труда может только психиатрическая больница, где действует единственное в области государственное реабилитационное отделение для наркозависимых. «НеМосква» побывала в Каменском и узнала, как некогда благополучная немецкая колония Гримм — с ткацкой артелью, собственным производством повозок и кирхой на тысячу мест — превратилась в поселок, живущий исключительно за счет исправительной колонии и психлечебницы. Да и не живущий даже — выживающий. 

На въезде в Каменский — развалины ферм, от зданий остались железобетонные «ребра». Из руин выбирается бородатый мужчина в бейсболке и телогрейке, тяжелым шагом направляется к нам. Поднимает из бурьяна внушительной длины дрын. К счастью, палка предназначена не для гостей — с ее помощью мужчина сбивает с трансформатора провод. Так он «отключает» электричество в свинарнике.

Свиньи живут в одном из зданий, которое выглядит чуть менее разрушенным: провалы в стенах заложены кирпичом и досками, еще держится крыша. По двору, заваленному какими-то железобетонными обломками, бродят животные — всего пять голов.

 — Имя и фамилию мои вам знать не надо. А погоняло — Панкрат, — уперев руки в бока, говорит бородатый. 

Панкрат рассказывает, что раньше в Каменском работал совхоз «Суворовский». Кошара (овчарня) была на 1500 овец, «рогатка» на 1200 голов, кролики, свиньи, птичник — «25 тысяч кур держали!». Совхоз, по словам собеседника, развалился то ли двадцать, то ли тридцать лет назад. Имущество перешло к новым хозяевам, которые перерезали остатки скота, разобрали технику на металлолом, а здания — на стройматериалы.

Уцелевший свинарник достался фермеру, у которого Панкрат работает скотником. Тут же, при свиньях, и живет.

После развала совхоза главными работодателями для поселка стали исправительная колония и психиатрическая больница. О том, что колонию собираются закрывать, в Каменском судачат уже пару лет. Верить слухам никто не хочет. 

«Без тюряги весь поселок разъедется», — объясняет Панкрат.

Колония Гримм: «танцующие братья», бунты и конец истории

Современный Каменский находится на месте бывшей колонии Гримм. 23 тысячи переселенцев из Европы поселились на территории современных Саратовской и Волгоградской областей в 1760-х годах — по манифесту Екатерины второй, пригласившей иностранцев для освоения пустовавших поволжских земель. Их историю мы знаем во многом благодаря исследованиям саратовского историка Аркадия Германа, в частности, его книге «Немецкая автономия на Волге». 

Изначально колоний было 104, к началу XX века — уже 200. В них проживали примерно 400 тысяч человек. Они жили «почти не поддаваясь влиянию склада жизни России», сохраняя свою религию и язык. По-русски большинство колонистов не говорили. Смешанных браков практически не было. Колонии были разобщены и между собой, так как их основателями были выходцы из разных государств, существовавших на месте современной Германии, а также из Швейцарии и Голландии. За полтора века жизни в России потомки эмигрантов не преодолели различий в культуре и языке.

Колонию Гримм назвали так в честь первого старосты — Генриха Гримма, хирурга из Голландии. Больше половины местных переселенцев составили городские ремесленники. На новой родине все они были вынуждены заняться земледелием, но со временем организовали артели по производству тканей и курительных трубок. С 1876 года здесь организовали производство веялок и конных повозок. В 1900-м был открыт чугунолитейный завод. Некоторые производства давали возможность самостоятельного заработка для женщин и детей от десяти лет — например, в начале XX века девушки-ткачихи на кустарных фабриках в Гримме зарабатывали по 20-30 копеек в день. 

Политическая жизнь в немецких колониях почти отсутствовала, зато бурлила религиозная. Например, Гримм стал центром секты «танцующих братьев». На собраниях они пели те же духовные песни, что и лютеране, но на плясовой мотив, восторженно кричали «аллилуйя!», а после «схождения Святого духа» танцевали. Священников не признавали. Пастор и представители волостного правления регулярно являлись на собрания секты и разгоняли танцующих палками. «Братьев» штрафовали и наказывали розгами. Но справиться с верующими танцорами не могли, власть (уже советская) разогнала их только в середине 1930-х.

Из-за антинемецких настроений времен Первой Мировой царское правительство готовило закон о выселении поволжских немцев в Сибирь, депортация намечалась на весну 1917 года. Поэтому рево люцию колонисты приветствовали. Но в Гражданскую войну колония Гримм, как и вся южная часть нынешнего Красноармейского района, сильно пострадала — и от наступления «белых», и от отступления «красных». Кавалерийский корпус Семена Буденного, отходя на север, выгреб у жителей все запасы. 

«У крестьян вытаскивают из печей пищу и забирают вместе с горшками, из огородов выкапывают картофель, сады опустошены, деревья поломаны, плетни снесены», — жаловался исполком Трудовой коммуны немцев Поволжья председателю Реввоенсовета Льву Троцкому.

Зимой 1920-1921-х годов в немецкую автономию прислали отряд вооруженных рабочих из Тулы — для изъятия хлеба. Продотряд действовал так энергично, что через несколько месяцев ВЦИК (всероссийский центральный исполнительный комитет) был вынужден направить по следам туляков спецкомиссию, которая доказала случаи порки крестьян, избиений беременных женщин и фиктивных расстрелов: 90 сельчанам завязали глаза, поставили к стенке и выстрелили поверх голов. «Мера принесла известный результат», — объяснял комиссии свои действия командир продотряда.

Весной 1921 года колонисты подняли восстание. Почти все села Бальцерского уезда, в том числе Гримм, оказались в руках возмущенных крестьян. Отряды ЧОН (частей особого назначения) вернули сюда советскую власть только через месяц. На 20 сел наложили штраф в пять тысяч пудов (больше 80 тонн) мяса.

Летом 1921-го из-за разграблений во время Гражданской войны, продразвёрстки и «мясного» штрафа автономная область немцев Поволжья стала эпицентром голода. Голодали 97 процентов семей — почти все. «Население питается бурьяном, луком, чесноком, падалью, крысами, лягушками, сусликами, ежами», — фиксировала Чрезвычайная комиссия по обследованию голодающих. Им на помощь пришли международные благотворительные организации (вклад государства была несоизмеримо меньше), однако от голода все равно умерли около 100 тысяч колонистов — почти четверть населения немецкого региона. В селе Гримм, по сведениям переписи 1911 года, жили почти 12 тысяч человек, а в 1922-м осталось чуть больше пяти тысяч. 

Насильственное создание колхозов в 1931 году породило новые бунты, хоть и не такие масштабные. После них по решению тройки НКВД в республике расстреляли три тысячи «кулаков», больше двух с половиной тысяч человек отправили в лагеря, 24 тысячи — в ссылку на север и в Казахстан. В регионе вновь начался голод, смертность в Бальцерском кантоне, к которому относился Гримм, выросла на 200 процентов. В селах отмечали случаи людоедства. Всего в республике от голода умерли 56 тысяч человек. Советское руководство чрезвычайную ситуацию отрицало: в изданной для для распространения на Западе брошюре советские немцы рассказывали о своей «зажиточной счастливой жизни». 

В 1935 году разобрали на стройматериалы сельскую кирху на тысячу двести мест. Цинковые клавиши от двух церковных органов (весом по десять кило каждая) использовали для ремонта тракторов на местной машинно-тракторной станции. 

В первый год Великой Отечественной войны в республике созрел рекордный урожай. На уборку отправили даже школьников начиная с седьмого класса. Начало учебного года было отложено на 15 сентября. Многие из этих детей больше никогда и не пошли в школу — на новых местах жительства в Сибири стало не до учебы. В августе в республику стянули 12 тысяч бойцов НКВД. В сентябре ушли первые эшелоны со ссыльными. Началась депортация. 

На этот раз немцы не бунтовали. Как отмечает Герман, «без сопротивления переехали к новым местам жительства». По сведениям НКВД, в немецкой АССР не было ни одной семьи, которая отказалась бы переселяться. Всего вывезли почти 450 тысяч человек. На железнодорожных ветках региона образовывались пробки.

«Это же история, трудно огибать острые уголки» 

Сейчас всю эту сложную историю поселения хранит местный музей. В 2012 году ему выделили угол в помещении поселкового ДК. Экспозиция по истории колонии Гримм занимает одну комнату. Во второй — история Великой Отечественной, в третьей — советский период. 

Экспонаты для музея собрала Наталья Куршева, приехавшая в Каменский в конце 1980-х вместе с мужем, направленным на службу в местную исправительную колонию. 

Девушка мечтала стать археологом, и ее заинтересовали развалины домов из красного кирпича, сохранившиеся в центре поселка. Сейчас строение покрыто толстым слоем штукатурки болотного цвета, детали немецкой архитектуры почти не угадываются. Лет десять назад здесь располагался поселковый отдел ЖКХ, еще раньше — начальная школа. Полтора столетия назад в строении находилось училище, которое готовило школьных учителей для немецких колоний на Волге.

Вместе с мужем Наталья облазила множество заброшенных зданий в Каменском. Находки с чердаков — лапти, ухваты, половики, штаны, сумка из камыша (такие плели только поволжские немцы) — позже станут первыми экспонатами музея. До его открытия Наталья хранила все дома: «Чистила, латала… Горшки, прялка, самовар стояли у меня посреди спальни». 

Сейчас основные посетители музея — школьники, для которых здесь проводят занятия по краеведению. Летом бабушки приводят внуков, приезжающих на каникулы. Иногда бывают немецкие семьи из Красноярского края и Казахстана. Раньше до музея нередко добирались потомки поволжских немцев из США, Германии. Сейчас — уже нет. 

Десять лет хранительница музея тревожилась за коллекцию из-за состояния здания — в поселковом ДК протекала крыша. Но в прошлом году здесь, наконец, сделали ремонт, и теперь Наталью беспокоит иная проблема. 

— Я занимаюсь этой темой второй десяток лет и хочу, чтобы собранный материал попал в надежные руки. Молодые сотрудники у нас есть, но… — собеседница вздыхает и замолкает, подбирая слова. — Будут ли желающие в это лезть? Это же история, трудно огибать острые уголки.

После депортации 1941 года территорию республики разделили между Саратовской и Сталинградской областями. Саратову достались 15 районов, 11 из которых полностью обезлюдели. Заново заселить эти земли удалось далеко не сразу. В добровольно-принудительном порядке туда переселили более 26 тысяч русских семей из других районов Саратовской области, направили эвакуированных из Украины, Курска и Орла.

Так началась новая история поселения.

В 1942 году территорию бывшего кантона отдали в ведение НКВД, превратив бывшие села в лагерные пункты. Заключенные строили железную дорогу от Казани до Сталинграда. После войны лагпункт в Каменском (так теперь назывался населенный пункт) стал исправительной колонией, которая существует по сей день. 

В 1954 году в Каменском организовали совхоз «Суворовский», который не намного пережил советскую власть. В 1960 открыли психиатрическую больницу, которая и сегодня считается в поселке важнейшим работодателем.

Самый благоустроенный уголок Каменского

На заборе детского сада из больших жестяных букв желтого цвета выложена надпись «Пусть всегда будет солнце». Ворота психиатрической больницы, которую местные без затей называют «дурдомом» — почти напротив садика. За решеткой виднеется больничный парк с подстриженными кустами и темно-красными астрами на осенних клумбах. Кажется, это самый благоустроенный уголок Каменского.

Больницу открыли здесь в 1960 году на месте роддома. Роддом, в свою очередь, размещался в глинобитных бараках, которые были построены еще при немцах как колхозные склады. Бараки снесли только в 1980-х, когда директором стал Юрий Калямин (сейчас клиника носит его имя). При Калямине, который одновременно занимал кресло районного депутата, здесь построили четырехэтажные корпуса, провели современное отопление и водопровод. За территорией больницы сдали 60 квартир для медиков. В 1990-м организовали подсобное хозяйство на тысяче гектаров — с коровником, свинофермой, маслобойкой и пекарней. В 1997-м — первый в области реабилитационный центр для наркозависимых, оказывавший платные услуги.

В 2010-е центр закрыли. Сокращение наркологической службы тогда шло по всей Саратовской области, коечный фонд уменьшился на 26 процентов (один из самых больших показателей в стране). Но спустя 12 лет, в 2022-м все изменилось: в Каменском запустили комплексный курс реабилитации для людей с химической зависимостью. 

— Сначала пациенты в течение нескольких суток проходят детоксикацию в наркологическом отделении. Потом — медицинскую реабилитацию, которая занимает три-шесть месяцев. Затем — социальную реабилитацию, которую оплачивает СФР. Раньше этот завершающий этап не был включен в государственную помощь, а без социальной реабилитации человеку трудно вернуться к нормальной жизни, — рассказывал тогда клинический психолог больницы Алексей Шостак.

В ближайшее время психиатрическую больницу в Каменском не закроют точно. По словам Шостака, государство в ней «очень заинтересовано». 

— На лечении у нас находятся пять участников СВО. Некоторое время назад военная полиция возражала, требовала, чтобы они ехали в госпиталь Минобороны. Но там нет такого вида помощи — реабилитация при наркотических расстройствах, — пояснял Шостак. — Я член «Боевого братства»>. Я знаю, что это востребованная сегодня тема. Есть обращения от контрактников, от родственников без вести пропавших и от вдов.

Кроме отделения реабилитации, в больнице действует отделение принудительного лечения для невменяемых преступников, два отделения для пациентов с туберкулезом, отделение «для больных, утративших социальные связи», куда привозят бездомных — всего 610 мест.

Как указано на сайте медучреждения, здесь работают шесть медиков (психиатры и наркологи), еще четыре ставки врачей вакантны, также требуется фельдшер и шесть медсестер. 

«Колония — это дороги и магазины»

Второе ключевое «градообразующее предприятие» поселения, исправительная колония, выглядит куда менее благополучно — так, будто ее уже закрыли. За колючкой высится громадное заводское здание с пробитой крышей. Кирпичная кладка забора рассохлась. Два мужичка неопределенного вида — то ли вольные, то ли не очень — подмазывают ограду цементом. 

Комната приема передач обклеена объявлениями. «Услуги в СИЗО для ваших родных и близких» предлагает плакат, рекламирующий Зона-телеком и Зона-маркет. Остальные объясняют, «в чем цель пробации [осужденных]», напоминают, что «вы можете обратиться к психологу», сообщают график работы комнат длительных свиданий. Кажется, объявлений так много, чтобы не было видно обшарпанных стен. 

Напротив комнаты — детская площадка с беседкой. В ней курит офицер в синей форме. Разговаривать с журналистами ему нельзя, но чувствуется — накипело. Рассказывает, что каждое утро ездит на работу за 40 километров. 

— Для меня это имеет смысл, потому что у меня доплата за выслугу. А у младшего инспектора зарплата — 40 тысяч. При этом ты за все отвечаешь, тебя ругают, взыскания всякие. Зачем это надо молодому человеку, если у продавца в «Красном и Белом» зарплата — 70 тысяч! Неудивительно, что молодежь к нам не идет. В штабе у начальника человек десять осталось, девчата с детьми, есть матери-одиночки, кому деваться некуда. Закрывать нас вроде пока не будут — дали еще два года. Но если сотрудников не наберем — а мы их не наберем — пойдем вместе с девчатами на СВО, родину защищать, такая у нас служба.

Проблему кадрового голода руководство ФСИН признает. По словам директора службы Аркадия Гостева, «за прошедший год некомплект увеличился почти на 4 процента, выйдя к серьезной отметке – 19 процентов».

 — За счет больницы и зоны поселок живет. Сюда люди приезжают жить, потому что есть рабочие места. Конечно, это государственные предприятия, зарплаты не сравнить с коммерческими. Но это стабильность, — говорит Александр, серьезный крепкий мужчина на «Ладе Калине». Мы разговорились в одном из дворов Каменского.

Александр приехал в поселок 20 лет назад, работает в психиатрической больнице. «Не медиком», — хмурится он, давая понять, что дальнейшие уточнения неуместны. 

Собеседник признает, что если одно из учреждений закроют, «будет печаль», но рассуждать на эту тему не хочет: «Умные люди наверху все понимают и не допустят». Александр уверен, что у Каменского есть будущее, в прошлом году начал строить здесь собственный частный дом.

В центре поселка стоит большая двухэтажная школа. На фасаде — две черные памятные доски с портретами выпускников. Погибли в чеченских войнах: один — в 1995-м, второй — в 2002-м. Справа — здание фельдшерско-акушерского пункта. Металлическая дверь заперта. Прохожие объясняют, что одна фельдшер в отпуске, другая на больничном. Ближайшая больница — в Красноармейске. Автобус туда ходит раз в неделю по средам.

За ФАПом — пожарная часть. Ворота гаража выкрашены в цвета российского флага. Алексей — улыбчивый парень в белых кроссовках — рассказывает, что служат здесь 12 человек и две машины.

— В основном наши пожары — мусорного происхождения. Жгут ботву с огородов, сухую траву. Я всем говорю: если уж поджигаешь, стой и смотри, чтобы чего не вышло. Но у людей тут же находятся срочные дела — поджег и пошел чай пить. Возвращается — караул, у соседа уже сарай горит! — весело рассказывает Алексей.

По его мнению, соседство с ИК и психбольницей — это «благо для поселка, это дороги и магазины»: «Попробуйте заехать в обычную деревню, увидите вы там асфальт и три продуктовых?».

А еще Алексей признается, что у него есть две мечты. Как пожарный он бы хотел, чтобы в поселке было три гидранта (сейчас на 1,5 тысячи жителей есть только один). А как «просто житель» хочет чтобы открылись секции для детей, их у Алексея трое. 

«Как?.. А вот так. Таскаемся с ведрами»

Есть в Каменском еще одна «зона» — трехэтажные дома на улице Комсомольской. Так их зовут местные, потому что строили дома заключенные для персонала колонии. 

К подъезду, прыгая на ухабах, подкатывает «жигуленок», ревущий русским рэпом. Водитель заходит в дом, не заперев машину и даже не вынув ключ из замка зажигания.

— Да у нас не воруют! — смеется он, заложив большие пальцы за края армейского пиксельного жилета. 

Алексей рассказывает, что купил квартиру недавно, но уже столкнулся с трудностями: крыша течет, канализация забивается. 

У соседней трехэтажки на пеньке сидит Татьяна Ивановна. Вокруг дома — бурелом. 

На руке у собеседницы — старая татуировка, выжженное синим имя: «Таня». Заметив мой взгляд, Татьяна Ивановна прячет руку в карман теплого халата. Она приехала в Каменский в 1975 году из Винницкой области вместе с мужем, служившим в ИК. 

— Он в погонах. Я — в бухгалтерии 30 лет, за зоной, с заключенными мы не общались, — вспоминает женщина. Молодой семье сразу дали трехкомнатную квартиру со всеми удобствами. — Хорошо жили, я всем довольна была. А что теперь? Пенсия у меня гражданская, 19 тысяч. Пять-шесть тысяч в месяц уходит на лекарства, три тысячи — зимой за квартиру. Продукты у нас в Каменском дороже, чем в Красноармейске. Там хлеб — 35 рублей, у нас — 41, морковь — 40 рублей, картошка — 43, и это осенью! По две-три штучки беру…

Заметив журналистов, во двор спускается жилец второго этажа Анатолий. Зовет сфотографировать, как осыпается стена с противоположной стороны дома. Зрелище правда пугающее: из-под крыши выпал целый кусок кирпичной кладки. 

— Была у нас активная жительница, писала в прокуратуру, подбивала нас с жалобами везде ходить. Потом она умерла, а мы бросили, — раздраженно машет рукой Анатолий. — Так все и сыпется, а в этой квартире никто не живет.

Собеседник справил новоселье в доме в 1976 году. Он тоже работал в охране колонии. Из зеленых насаждений рядом с домами тянет канализацией. Анатолий объясняет, что стоки от трехэтажек идут в овраг, «дальше — в речку». 

— В 1980-х собирались нормальную канализацию положить, трубы протянули, очистные построили. 90-процентная готовность! — Анатолий возмущенно грозит кому-то пальцем. — А потом — перестройка, мать родная! Приехал из отпуска — нет очистных. Половину кирпича в Красноармейск продали, половину здесь. 

На вопрос, не интересовались ли исчезновением очистных правоохранительные органы, Анатолий только отмахивается: «Какие органы? Перестаньте вы смеяться. Напротив детский сад был хороший. Тоже исчез».

Улицы Каменского, застроенные частными домами, выглядят более-менее благоустроено. А вот двух- и трехэтажные многоквартирники напоминают гетто. Двухэтажки на улице Советской, где при совхозе выдавали квартиры сельской интеллигенции, так и зовут в поселке — «ниггерским районом». 

 — В подъезд к нам зайдешь — испугаешься, — извиняющимся тоном предупреждает местная жительница Лариса Павловна. На ней сиреневые галоши — в цвет вязаной шапочке. Ей 71, всю жизнь она работала учительницей начальных классов.

Пенсионерка с усилием открывает рассохшуюся дощатую дверь подъезда. Железобетонный козырек раскрошился, из стены торчит ржавая арматура. В подъезде пахнет кошачьей мочой. На стенах — чешуйки голубой краски. Трубы отопления обмотаны лишь местами, где-то — остатками утеплителя, где-то старыми штанами. 

Лариса Павловна объясняет, что в подъезде живут две пенсионерки — она и соседка. Остальные шесть квартир заброшены. Управляющей компании у дома нет. «В администрации говорят: делайте ремонт своими силами. Ну а что мы вдвоем сможем?» — разводит она руками.

Лариса Павловна живет на втором этаже. Лет пять назад у нее обрушился балкон. По фасаду дома идут трещины. У соседа из второго подъезда стена кухни практически развалилась — кирпичи грудой лежат внизу. Окно затянуто пленкой вместо стекла. 

 — Он инвалид, после инсульта, — объясняет женщина. — Над ним никто не живет, все уже поумирали. И в этой квартире хозяйка умерла, и в угловой…

Еще в двухэтажке нет канализации. 

 — Как?.. А вот так. Таскаемся с ведрами, тут недалеко сливная яма, — объясняет бывшая учительница, явно смущаясь. 

Хорошо, что в декабре прошлого года местный умелец помог провести в квартиры воду от уличного водопровода, питающего колонки. До этого приходилось таскать с улицы, из соседнего квартала: «В любую погоду, по гололеду. Машины несутся, тротуаров-то нет». К колонке Лариса Павловна ходила утром и вечером с пятилитровой канистрой, ее хватало на день, чтобы умыться и приготовить еду. Купание — роскошь, раз в неделю. Стирка — раз в месяц.

Лариса Павловна скоро прощается с нами — у женщины больные колени, ей тяжело долго стоять и ходить. Медленно переставляя ноги в галошах, она шагает через залитый дождевыми лужами двор к своему подъезду. Из-за речки, где расположена ИК-23, слышен усиленный громкоговорителем женский голос. Радиорубка командует отрядам, на какие участки направляться.

---

Исправительные учреждения становятся градообразующими предприятиями во многих населенных пунктах страны. Но в последние годы их закрывают. По официальным подсчетам ФСИН, за 2023 год были ликвидированы 24 исправительных учреждения (за 2022-й — 26). 

Это происходит из-за уменьшения количества заключенных. По сведениям ФСИН, на 1 января 2024 года в исправительных учреждениях содержалось 253,1 тысячи человек. Годом ранее — 307,8 тысячи. Статистика за 2022 год не публиковалась. Известно, что в 2021-м в местах лишения свободы находилось 466 тысяч россиян.

С 2022 года заключенные уходят на войну. Сегодня закон позволяет подписывать контракт и подследственным, и подсудимым. То есть, как объясняет лидер «Руси сидящей» Ольга Романова, «этот контингент до колонии не дойдет». Отправиться на фронт не могут обвиняемые и осужденные по статьям о педофилии, а также об экстремизме, терроризме, государственной измене. 

Часть уже закрытых и пока существующих колоний власти России планируют заменить суперколониями, они должны появиться к 2027–2030 годам в российских регионах. Учреждения системы ФСИН объединят СИЗО, суд, тюрьмы и колонии с разными видами режимов. 

Будущие соседи «супертюрем» недовольны планами ФСИН. Например, протестуют жители Калужской области, где планируется строительство УОТ в непосредственной близости от дач и земельных участков, выделенных многодетным семьям. Активисты запустили петицию на портале change.org, обращались с жалобой к региональному омбудсмену и записали видеообращение к Путину. Похожая ситуация в Улан-Удэ, где под строительство гигантской колонии запланирована вырубка 160 гектаров леса — около сотни местных жителей вышли на митинг с требованием «не трогать деревья».