Заключенный в память
Свобода и неволя Георгия Жженова
Автор: Сергей Ташевский
В сентябре 1939 года камеры ленинградских «Крестов» были переполнены. Особое совещание штамповало приговоры один за другим — по три, по пять, по восемь лет. Зэков, получивших уведомление о своих сроках, сгоняли по 40-50 человек в маленькую «пересыльную» камеру на первом этаже, где нельзя было ни сесть, ни лечь. Люди стояли в скученной давке, как в час пик в метро, по десять-пятнадцать часов. Их не выводили в туалет, вонь и духота царили невыносимые. И в этом аду, где многие теряли сознание и все равно не могли упасть на пол, однажды вдруг зазвучали строки стихов. Тихим, спокойным голосом кто-то читал:
Не ковры тавризские, шелковые В кованом томятся сундуке – Дни мои бесценные, пунцовые, Вечера цветные на замке. Ткали зря в предсвадебной тревоге Те ковры рабы не при свечах, Джан! По ним твои тоскуют ноги На холодных, звонких кирпичах...
Это были строки, написанные только что, в «верхних» камерах «Крестов» поэтом и языковедом, сподвижником академика Марра, Левоном Башинджагяном, который вместе с другими приговоренными ждал отправки на этап. Впрочем, нет. Они не были записаны, и существовали лишь в голосе, звучащем для нескольких случайных слушателей, которые не могли даже повернуть головы, чтобы увидеть автора. Казалось, у этих стихов не будет шанса выйти из тюрьмы — они, как и их создатель, обречены стать лагерной пылью. Но в камере в это мгновение оказался юноша, ловивший каждое слово — и запомнивший строки Левона на всю жизнь. Этот человек, которому суждено было пройти через ад ГУЛАГа и стать великим актером, ни на мгновение не переставал слушать и запоминать, складывая в свою цепкую профессиональную «актерскую» память слова и подробности. Помимо многого другого, что ему удалось сделать, именно он через полвека и открыл читателям последние строфы грузинского поэта в одном из своих рассказов-воспоминаний. Его звали Георгий Жженов.
Судьба семьи Жженовых при советской власти, казалось, должна была сложиться благополучно. В конце концов, они не были ни дворянами, ни купцами. Простые крестьяне, переселившиеся в Петербург перед самой Первой мировой войной. Вскоре после ее начала, в 1915 году, и родился Георгий. Ему, как младенцу, все эти великие потрясения, включая прокатившиеся по России революции, были глубоко безразличны. Но вот его отца, бывшего крестьянина Тверской губернии Степана Жженова, октябрьский переворот не привел в восторг. Говорят, он благоприятно отзывался о кронштадтском мятеже (и даже, согласно материалам следствия, имел какие-то связи с генералом Александром Козловским, вставшим на сторону мятежников). За это неравнодушие он уже тогда чуть не поплатился жизнью, но повезло — среди комиссаров также нашелся кто-то знакомый, и его приговорили всего лишь к трем месяцам принудительных работ за контрреволюционную агитацию. Можно сказать, простили.
Это оказалось спасением для его многодетной семьи (у Георгия было три сестры и два брата). Кое-как им удалось выжить во время НЭПа, хотя мать не раз ловили за незаконную торговлю на улицах, а потом их жизнь на Васильевском острове как-то наладилась. И по окончании «семилетки» Георгий, у которого явно проявлялся артистический талант, решил поступить в цирковое училище. Вернее, в «цирковой техникум». Правда, был он для этого еще слишком молод (ему едва исполнилось 14 лет), и потому поступил по документам старшего брата, Бориса, «прибавив» себе пару годиков. Потом подлог раскрылся, но Георгия оставили в училище.
К началу 30-х годов он уже был восходящей звездой, один из его акробатических номеров, «Китайский стол», не сходил с арены в Ленинградском цирке. Там юного акробата заметил кто-то из работников кино — и пригласил сниматься на Ленинградскую киностудию. Георгий снялся в нескольких фильмах, немых и звуковых, и понял, что кино — это его судьба. В 1932 году (то есть в 17 лет) он поступил на киноотделение в Ленинградский техникум сценических искусств, где преподавал тогда знаменитый режиссер Сергей Герасимов, и окончил его в 1935-м уже профессиональным киноактером. Причем довольно известным: за это время он, хоть и не в первых ролях, снялся в таких фильмах, как «Наследный принц республики», «Золотые огни» и «Чапаев» (там он сыграл Терешку, ординарца Фурманова). И на улицах его уже узнавали.
Но проблемы с Советской властью у семьи Жженовых продолжались, причем от отца они будто по наследству перешли к сыновьям. Старший, Борис, студент Мехмата, в 1934-м году отказался идти на похороны Кирова в разбитых ботинках, сказав комсоргу: «Если пойду обморожу ноги, а Кирову это все равно уже не поможет». Этого было достаточно, чтобы его отчислили из института и лишили ленинградской прописки. Борис с этим не смирился, долго обивал пороги Верховной прокуратуры СССР в Москве, и в итоге в студентах его восстановили — но через полгода арестовали, и, обвинив в «антисоветской деятельности», приговорили к семи годам. Разбитые ботинки в ту эпоху легко могли уничтожить своего хозяина.
Георгий еще не понимал, что происходит. Как и большинство его современников, он был убежден, что «органы» всегда правы. Если осудили — значит есть за что. Хотя представить брата преступником он все равно не мог. Но на единственном свидании, которое им позволили перед отправкой брата в лагерь, он растерялся:
«…Я понес какую-то жуткую околесицу насчет добросовестного труда, вознаграждаемого в нашей стране… Не отчаивайся, — говорил я ему, — постарайся хорошо работать в лагере… И не заметишь, как выйдешь на волю… Труд — великая сила, в нашем государстве особенно! Только возьми себя в руки, забудь обиды и работай… Все будет хорошо!»
С каждым моим словом Борис мрачнел все больше и больше, уходил в себя… В его жестком взгляде, устремленном на меня, читались стыд и презрение. Наконец он не вытерпел: «Пошел вон отсюда, болван! Позови мать».
Это была его последняя встреча с братом. Борис умер в 1943 году в воркутинских лагерях.
А вскоре, в начале 1938 года, вся семья Жженовых испытала на себе силу «справедливого советского правосудия»: и родителей, и братьев, и сестер Бориса отправили в ссылку, в Казахстан. Выслали их, впрочем, без конвоя, «добровольно-принудительно». Даже вещи кой-какие позволили с собой взять. Георгий должен был ехать с ними — но отказался, хотя ему грозил арест. Карьера на «Ленфильме» шла по нарастающей, Сергей Герасимов прочил ему великое будущее — и, в конце концов, по ходатайству знаменитого режиссера его освободили от необходимости ехать в ссылку. Он продолжил съемки.
А снимать в 1938 году должны были фильм «Комсомольск», куда Жженова пригласили на одну из главных ролей. Конечно, такого рода кино всегда снималось в павильонах, но чтобы «приобщиться к подвигу строителей», возводивших на Амуре новый город, съемочная группа в почти полном составе отправилась на Дальний Восток. Ехали долго, почти неделю, и за это время Георгий (как, впрочем, и остальные киношники) перезнакомился со всеми пассажирами поезда. В частности, с прекрасно говорившим по-русски американским военным атташе Филиппом Файмонвиллом. Знакомство было мимолетным, но, на свою беду, по возвращении в столицу Жженов случайно снова встретил его в театре. Американец от души обрадовался неожиданной встрече, а Георгий, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, постарался скорее с ним проститься. Американский атташе лишь пожал плечами: «Пожалуйста. Вы не первый русский, который прекращает знакомство без объяснений. Поступайте как вам угодно, — хотя я и не понимаю этого».
Но было уже поздно. И в ночь на 5 июля Жженов был арестован — разумеется, ему предъявили обвинение в преступной, шпионской связи с американцем. Впрочем, следователь был с ним более откровенен: «Вы не уехали с вашей семьей из Ленинграда — и очень зря. В нашем городе нет места для родственников врагов народа».
Допросы шли долго, Жженову сутками не давали спать, держали его на ногах, пока он не падал в обморок. Следователь ловил каждое неосторожное слово, и заставлял немедленно подписывать протоколы. «Он не слушал, он ждал, когда ты скажешь нужное». В конце концов, дело «сложилось». В сентябре 1939 года Георгий Жженов был приговорен Особым Совещанием при НКВД СССР по ст. 58-6 к 5 годам исправительно-трудовых лагерей, и отправлен с этапом на Колыму, на лесоповал.
Это было самое жестокое время, когда начальство «Дальлага» вообще перестало обращать внимание на смертность в лагерях. Наоборот, чем больше, тем лучше. Заключенные умирали от болезней, холода, недоедания — но и убийства ЗК происходили буквально каждый день. Сам Жженов видел эти убийства не раз, и всегда они потрясали его до глубины души: «Не верилось, что валяющееся на земле тело в арестантских трясках, измазанное грязью и кровью, всего несколько минут назад двигалось, поворачивалось, улыбалось, было живым человеком…». Однако сам он не думал о смерти — больше всего его беспокоило другое. Он старался сохранить лицо. Не в переносном смысле, а в самом прямом — от обморожения, от удара прикладом. Ведь лицо — главный инструмент актера.
И в итоге оно ему действительно скоро понадобилось. В 1943 году, когда его срок должен был истечь, Жженову, как и всем выжившим ЗК, добавили почти автоматически новый приговор — еще 5 лет. Но зато вспомнили, что он актер.
Как раз перед войной в Магадане местное советское начальство захотело открыть музыкальный и драматический театр — и в 1938 году он появился на свет. Сперва он действовал на базе местного клуба, потом построили весьма основательное здание, с колоннами и подъездом. Не хуже, чем столичные театры! А с актёрами и режиссерами проблем тоже не было — их исправно «поставлял» ГУЛАг. Иногда даже на заказ — например, когда в 1945 году знаменитый режиссер Леонид Варпаховский, отбывавший срок в Магадане, ставил по требованию начальства «Иоланту», и обнаружил что у него не хватает хористов — в Магадан быстренько прислали свеже-арестованный хор из Таллинской филармонии. Актеры жили как во времена крепостных театров, такими же подневольными рабами — они обитали в бараках вместе с другими ЗК, но их гнали не на лесоповал, а на репетиции. А это все-таки совсем другое дело.
Жженову повезло — его вызвали в эту театральную труппу, и вскоре, в 1944 году, он дебютировал там в главной роли, в патриотической пьесе Всеволода Вишневского «У стен Ленинграда». Магаданский театр он вспоминал как «роскошный»: в труппе было около 200 актёров, ставили драматические спектакли, оперы, оперетты, балет. Костюмы привозили из Большого театра, из Москвы.
Очень скоро Жженов, с его природным и ярким талантом, стал «любимцем магаданской публики». То есть — жен и родственников ГУЛАГовского начальства. Не удивительно, что его судьба наконец обернулась решкой — в марте 1945 года он был освобожден, и продолжил еще год работать в театре по вольному найму. А потом, в 1946-м году, и вовсе выехал на «материк», и начал сниматься в фильмах Свердловской киностудии, затем переехал в Горький и устроился там на работу в театре… В Москву и в Ленинград путь для него был еще закрыт, но возвращение к привычному ремеслу шло полным ходом. «Это не была свобода. Но это была возможность дышать», — писал он позднее.
Однако ГУЛАг просто так не отпускал своих актеров. В июне 1949 года Жженов был снова арестован, и, чтобы не придумывать лишнего, срочно приговорён по той же статье 58-6 — с обвинением в шпионаже. Его отправили в ссылку в Норильск. И да — вот же удивительное совпадение — тамошнее лагерное начальство как раз построило театр (самый северный, заполярный— он до сих пор этим знаменит). В пику Магаданскому! И там, конечно, требовались актеры. Так что Георгий опять оказался на сцене — в положении «крепостного артиста». Впрочем, были здесь и «вольные» актеры, правда тоже не вполне по доброй воле. Например, юный Иннокентий Смоктуновский, ставший на долгие годы другом и сценическим партнером Георгия. Он вернулся из немецкого плена, и прекрасно понимал, что если останется в своем родном Красноярске, почти наверняка попадет в лагерь — потому сам отправился в заполярный Норильск. Эта логика работала: в Норильске, на фоне политических ссыльных, Смоктуновский уже был «обычным артистом из Красноярска, приехавшим на заработки», а не подозрительным типом, вернувшимся из плена. Ему удалось «переждать» самое опасное время, и отправится в 1953 году в Сталинград, а потом и в Москву, где его актерская карьера постепенно пошла в гору.
Что же касается Жженова, то он прожил в Норильске почти до конца 1955 года, то есть до тех пор, пока не был полностью реабилитирован Военным трибуналом Ленинградского военного округа. Это было его «счастливым билетом»: разрешение вернуться в Ленинград! Но отправляли его оттуда в лагеря еще начинающим, исполненным страхов и надежд, артистом. А возвращался он спустя 17 лет опытным актером, сыгравшим десятки ролей — под руководством едва ли не лучших советских режиссеров. Такая вот «театральная школа ГУЛАГа». И это было не только у него. Целое поколение «сидевших» советских актеров пришло на сцену в конце 50-х: Пётр Вельяминов, Татьяна Окуневская, Зоя Федорова, Мария Капнист, и многие другие… Они принесли в театр и кино какое-то напряженное и искреннее дыхание — дыхание людей, переживших настоящие, а не только «книжные» трагедии.
Жженов сразу поступил в труппу Ленинградского областного драмтеатра, потом перешел в театр Ленсовета, а в середине 60-х переехал в Москву. Его популярность стремительно росла, особенно благодаря съемкам в кино — во множестве картин он снялся в главных ролях. Но, как ни странно, всесоюзной звездой Жженов стал после фильма Рязанова «Берегись автомобиля», где сыграл казалось бы проходную роль автоинспектора на мотоцикле. После этого, в 1968 году, его пригласили на киностудию Горького, где не очень известный режиссер Михаил Тульев снимал картину «Ошибка резидента». Жженов сыграл в этом незамысловатом детективе иностранного разведчика. То есть человек, которого дважды осудили за шпионаж, играл теперь шпиона. И играл блестяще. Благодаря его актерской игре фильм, что называется, «выстрелил»» — быстро стал популярен в народе, и даже песни из него (например, «А на кладбище так спокойненько») сделались своеобразными «музыкальными паролями» для целого покления.
Да, фильм понравился. И не только народу, но и тем, кто по долгу службы за этим народом следил. Именно за «Ошибку резидента» Жженов получил одну из своих первых премий. Но злая ирония состоит в том, что это была премия… КГБ СССР. Да! Такая премия, придуманная по инициативе Андропова, существовала в Советском Союзе, и ее давали «за изображение работы советских органов госбезопасности».
«И он эту премию из рук людей, убивших его брата, принял!» — с возмущением пишут современные блогеры.
Да, конечно. Но отказаться от премии КГБ значило тогда совершить антисоветский поступок. И не просто поставить крест на своей карьере, но — вполне вероятно — вновь лишиться свободы. Не многого ли мы требуем от человека, который вернулся из ада?
Тем более что начиная с конца 80-х годов, когда появилась возможность говорить о лагерях, Жженов начал писать и публиковать воспоминания, в которых честно и безжалостно к себе описал свой лагерный опыт. В одной из этих книг и был рассказ о никому не известном поэте, читающем стихи в переполненной камере «Крестов»:
Ин-ша Аллах!.. Игре судьбы конца нет! Минет срок, и верная рука, Хной мерцая, бережно достанет Пленные ковры из сундука. Лягут вновь они под ноги милой, Зацветут, заплещутся в лучах – Только б ты их, Джан, не разлюбила, До тех пор, о Джан!.. Не истомила Легких ног на звонких кирпичах.
«Больше я о нем ничего не слышал. Иллюзий на то, что он жив, не питаю. — писал Жженов — Но я просто решил выполнить свой человеческий долг. Пока стихи Башин-Джагяна в памяти, я передаю их как эстафету читателям».
Увы, поэты не актеры, у них нет шансов спастись на сцене в барском театре. От Башин-Джагяна остались только эти строки, иносказательно повествовавшие о чувствах человека, который обречен на смерть. Даже когда ненадолго приоткрылись архивы КГБ, обнаружился лишь один документ, повествующий о судьбе этого человека. Справка об осуждении на десять лет лагерей. Но ниже, под объявленным сроком, было мелким почерком добавлено: «без права переписки».
Когда и где этот иносказательный приговор был приведен в исполнение, не знает никто.
А Жженову повезло. Он не только выжил и дожил до 90 лет, но стал одним из самых известных советских актеров. Снялся во многих десятках фильмов, получил, помимо той премии, от которой нельзя было отказаться, и титул «Заслуженного артиста», и Орден Красного Знамени, и «За заслуги перед Отечеством», и много других наград. Но не все знают, что он составил не одну, не две, а целых десять книг, в которых — как мог — попытался рассказать о своей судьбе и о тех, кому не повезло выйти из лагерной мясорубки живым.
«Человеческая память — гигантский музей, хранящий в своих «запасниках» все не востребованное временем, все забытое, — писал он в предисловии к «Прожитому». — Никаких других источников, по которым я мог бы сверить собственную память с действительностью, с фактами чудовищного произвола властей, в моем распоряжении нет. И спросить некого… Тайну преступлений оберегают тщательно — нарушителей и свидетелей не щадят. И надежда только на собственную память».
