«Что вы ждете, мальчики?»
Как подавляли Норильское восстание
Автор: Сергей Ташевский
Даже сегодня заполярный Норильск — один из самых тяжелых для жизни городов. Полтора месяца полярной ночи, морозы под 50 градусов, ураганные ветра, «черная пурга», когда видимость падает до нуля, и выход из дома похож на выход космонавта в открытый космос. Но сейчас в домах есть мощное отопление, улицы освещены, работает общественный транспорт, такси, и у многих в конце концов есть теплые гаражи и автомобили… А в начале 50-х годов ничего этого не было. Зато были лагеря, в которых заключенным полагалось выходить на работу даже в самые свирепые морозы. Именно они почти в круглосуточном режиме строили тогда город и горно-металлургический комбинат, который известен сегодня как «Норильский никель». А никель тогда требовался везде, и в первую очередь в «оборонке». Он применялся в сплавах для корпусов ракет и самолетов, в броне, в снарядах, в электронике. И этот металл нужен был Сталину любой ценой, пускай и ценой тысяч человеческих жизней.
Неудивительно, что вскоре после смерти Сталина в мае 1953 года именно здесь, в Норильске, вспыхнуло самое длительное и самое массовое восстание в истории ГУЛАГа.
Вообще серьезные восстания в ГУЛАГе начались ближе к концу войны и в первые послевоенные годы, но почему не раньше? Ведь жестокость, с которой действовала система в 30-е годы, должна была где-то спровоцировать взрыв. Она и провоцировала — но это были отдельные неорганизованные вспышки, короткие бунты заключенных, которые легко подавлялись охраной. Потому что до войны лагерный состав был в основном разнородным: крестьяне, интеллигенция, «националисты», уголовники, случайные жертвы доносов. И в большинства лагерей устанавливалась удобная для начальства иерархия, в которой уголовники и «воры» составляли главную силу. С ними всегда можно было договориться, а уж они насаждали среди других заключенных свои жестокие порядки. Они, даже если не составляли большинство, были сплочены, объединены «воровским законом», и любой, кто пытался сопротивляться, мог поплатиться жизнью. Но к концу войны в лагеря стали массово попадать люди другого склада: бывшие офицеры Красной армии, прошедшие плен и не сломленные им, участники украинского, прибалтийского, польского сопротивления, солдаты армии Андерса, члены ОУН-УПА, «лесные братья» Эстонии и Литвы. То есть люди, умевшие воевать, умевшие держаться под допросами и умевшие организовываться. В некоторых лагерях они взяли «внутреннюю» власть в свои руки и начали отстаивать свои права — порой даже с оружием в руках.
Самое раннее и, может быть, самое драматичное из восстаний ГУЛАГа случилось уже в январе 1942 года у посёлка Усть-Уса в Коми. Под руководством бывшего военного лётчика Марка Ретюнина группа заключённых захватила оружие, вырвалась из лагеря и попыталась уйти в тайгу с расчётом на партизанскую борьбу. Сотня человек против арктической зимы — финал был предрешён. Погоня настигла большинство беглецов; тех, кто выжил после облавы, расстреляли. Ретюнин застрелился, не желая сдаваться, ведь это было восстание отчаяния — без требований, без переговоров, без надежды на победу. Оно стало уроком не только для заключенных, но и для начальников лагерей: захват оружия сделался практически невозможным. Однако восстания (только чаще уже относительно мирные, с переговорами и петициями заключенных) продолжились, и их число с каждым годом увеличивалось.
Конечно, эти попытки о чем-то договориться с абсолютно людоедской лагерной администрацией были тогда обречены на провал и могут показаться со стороны бессмысленными. Однако смысл в них был, и он не зависел от результата, ведь это были попытки людей сохранить чувство собственного достоинства. И чем больше сильных и гордых людей, закаленных в горниле войны, попадало в лагеря, тем чаще происходили восстания.
Неполный перечень крупных волнений 1946—1952 годов охватывает географию всего ГУЛАГа: Колыма и Джезказган (1946), Усть-Вымь, Воркута и Арзамас-16 (1947), Салехард, Печора и Сеида (1948). В 1949—1952 годах волнения не прекращались: Инта, снова Колыма, снова Воркута и, наконец, Карагандинская область. А в 1953 году крупные беспорядки были зафиксированы в Речлаге, Степлаге, Озёрлаге и нескольких других лагерях.
Да, это были мирные восстания — забастовки, выдвижение требований, порой голодовки и акции протеста. И, разумеется, мирными они были лишь со стороны заключенных. Лагерное начальство действовало в этих ситуациях стандартно: расстрелы, ужесточение режима, перемещение «зачинщиков» и «неблагонадежных» в другие лагеря. Но это срабатывало лишь ненадолго, а потом давало обратный эффект: каждое подавленное восстание порождало новых людей, потерявших страх, и разносило опыт сопротивления по этапам на тысячи километров. В сентябре 1952 года в норильский Горлаг прибыл этап из Карагандинского лагеря — 1200 человек, уже участвовавших там в волнениях 1952 года. Позднее охранники назвали их «вирусом мятежа», но если даже так, вирус этот попал в очень подходящие условия. Горлаг и без того находился на грани бунта.
Это ведь был не просто один из ГУЛАГовских лагерей (среди которых встречались и жесткие, и относительно мягкие). Горлаг на их фоне напоминал какой-то безумный эксперимент по максимально жестокому содержанию заключенных.
Горный лагерь (он же Горлаг, Государственный особый режимный лагерь или Особый лагерь №2) был организован в Норильске в августе 1948 года на базе существовавшего там же Норильлага — одного из старейших и крупнейших подразделений ГУЛАГа. Но разница между ними была принципиальная: Горлаг входил в систему «особых лагерей», созданных специально для «особо опасных государственных преступников». Формально это означало следующее: никаких зачётов рабочих дней (то есть никакой возможности сократить срок трудом), минимальная переписка с родными (два письма в год) и максимальная изоляция от внешнего мира. А на практике здесь происходило ежедневное, ежеминутное издевательство над людьми: побои, унижение, расстрелы.
К весне 1953 года в Горлаге насчитывалось шесть лаготделений, в каждом из которых содержалось от трёх с половиной до шести тысяч человек. Общая численность, по разным оценкам, составляла от 16 до 40 тысяч человек (данные расходятся из-за разного учёта «примкнувших» подразделений Норильлага). Рядом с Горлагом существовал и сам Норильлаг — 35 лаготделений и 14 лагпунктов. И, ясное дело, весь этот архипелаг работал на один объект — Норильский горно-металлургический комбинат. То есть от труда многих тысяч зэка зависело и развитие производства, и текущая добыча никеля. А никель требовали на самом верху.
Но чтобы обеспечить выполнение плана, все в этой лагерной системе должно было работать без сучка и задоринки. И чтобы поддерживать дисциплину, лагерное начальство давило на заключенных с удвоенной силой, заставляя их работать на износ. Рабочий день при строительстве объектов комбината формально составлял 10—12 часов, а на деле — больше; были и ночные смены. Паёк — чуть выше блокадного ленинградского. Наружные работы прекращались при морозе ниже сорока пяти градусов, а при сорока — продолжались.
Однако кто сидел тогда в Горлаге? Историк Анна Макарова, первой получившая доступ к части лагерных архивов в конце 1980-х годов, описывает состав заключённых как разительно изменившийся по сравнению с довоенным временем. Среди узников — солдаты и офицеры Красной армии, побывавшие в немецком плену и огульно зачисленные в «изменники Родины»; жители оккупированных территорий, арестованные «за намерение» или «по подозрению»; партизаны, которых обвиняли в коллаборационизме; члены национально-освободительных движений — украинцы, прибалты, поляки, чеченцы.
Статья 58 Уголовного кодекса («антисоветская деятельность») покрывала все это разнообразие биографий единым ярлыком. Средний срок — 15—25 лет, у многих — каторжные работы. При этом особенно важно отметить вот что: по различным оценкам, от 60 до 80 процентов заключённых Горлага составляли украинцы, среди них преобладали бойцы и командиры УПА, члены ОУН и просто жители западных областей, попавшие под машину депортаций 1945—1950 годов. То есть им было вокруг чего объединяться. Помимо украинцев в лагере находились литовцы, латыши, эстонцы, поляки, немцы, венгры, японцы. Русских в составе заключенных было сравнительно немного.
И уголовников, так называемых «блатных», среди заключенных было мало: в особые лагеря их направляли редко. Поэтому если в Норильлаге воровские группировки продолжали быть главной властью, то в Горлаге лагерная администрация на них положиться уже не могла. Политические составляли подавляющее большинство и незаметно выстраивали, как это называется сейчас, горизонтальные структуры взаимоподдержки — особенно оуновцы, у которых имелся опыт подпольной работы. Возникали даже тайные политические партии и организации (например, Русская демократическая партия), действовали украинский, литовский и русский подпольные центры. Начальство об их существовании знало, но ничего сделать не могло.
Все это заставляло охрану бояться заключенных, и именно этот страх, скорее всего, стал первопричиной событий, которые привели к восстанию в лагере.
Когда 5 марта 1953 года весть о смерти Сталина разошлась по баракам, их обитатели сразу откликнулись на это событие. Один из заключенных Горлага, впоследствии описавший этот день, передаёт их реакцию без обиняков: «Чёрт умер! — и лица людей просветлели». Как известно, их надежды оказались преждевременными, хотя в конце марта действительно вышел «бериевский» указ об амнистии — один из первых шагов нового руководства страны. Но амнистия распространялась на уголовников с небольшими сроками и на некоторые другие категории. Политические по 58-й статье — основная масса Горлага — под неё не подпадали. Ворота открылись лишь перед теми, кто сидел за кражу или хулиганство. Перед теми же, кто сидел за «шпионаж» или «националистическую деятельность», они остались закрыты.
И, конечно, этот эффект оказался ядовитым: по некоторым свидетельствам, освобождённые уголовники, выходя, открыто издевались над политическими: «Мы уходим, а вы сидите». Недовольство заключенных нарастало.
Это прекрасно видели в лагерной администрации, и там, очевидно, мучительно думали, что лучше предпринять. Распоряжения из Москвы поступали противоречивые: мол, действуйте сами; а как действовать? Или сидеть и ждать, когда эти «политические» взбунтуются и всех перебьют?
Вероятно, именно от страха, стараясь сдержать возможный бунт, начальство лагеря решило предупредить события и максимально ужесточить обращение с заключенными. То есть, как говорится, закрутило гайки, ведь стандартный советский метод устрашения (бей, убивай, унижай!) обычно хорошо работал с уголовниками. А то, что в Горлаге находятся люди совсем иной закалки, никто в лагерной администрации, видимо, не учел. Ведь, как сказано у Александра Галича, «начальник умным не может быть — потому что не может быть».
И вот в апреле и мае 1953 года в Горлаге начался настоящий произвол — с провокациями, избиениями и расстрелами за малейшую провинность, а иногда и вовсе без повода. «Просто открывали стрельбу по зоне; что-то не понравилось, что сказали, пели громко песню, человек не захотел сесть в лужу… Это было подряд несколько случаев в конце мая», — рассказывал историк ГУЛАГа Николай Формозов. А один из выживших заключенных Горлага, Лев Нетто, добавляет другую важную подробность: «Те охранники, кто выслуживался, получали какие-то поблажки, а самое главное — отпуск домой. И это было в шести наших зонах. Правда, в женских не стреляли, к женщинам относились очень «гуманно» — их не убивали, их только потом били лопатками или топориками».
То есть, если разобраться, «вирусом мятежа» в Горлаге оказались сами лагерные охранники, благословленные на свои «подвиги» начальством. А восстание стало естественной реакцией на этот вирус, и началось оно после очередного инцидента, переполнившего чашу терпения зэка. Вот как вспоминает об этом моменте еще один заключенный Горлага, Семен Бомштейн:
«Сам день 25 мая был на удивление солнечным, и заключенные, пришедшие с 1-й смены, пообедали и грелись на завалинке барака. Метрах в 50 от барака находились вторые ворота с калиткой, через которые никто не ходил. Внезапно в калитке показался начальник 122-го конвоя, который дал автоматную очередь по бараку. Три человека были убиты. Это вызвало яростный взрыв… На другой день на утренний развод не вышел ни один человек. Ночную смену уже не ввели. На бараках, а затем и в рабочей зоне на кранах появились черные флаги. Мы заявили, что разговаривать будем только с комиссией из Москвы».
Через несколько дней к бастующим присоединились 4-е, 6-е и 1-е лаготделения, затем — 3-е, где содержались каторжники. И, наконец, женские отделения (примерно каждый четвёртый-пятый лагпункт в Горлаге был женским). Когда мужские зоны объявили забастовку, женщины присоединились: поначалу просто наблюдая через проволоку, а потом и сами прекратив выходить на работу. Им уменьшили пайки — они в ответ объявили голодовку и забили двери кухни досками, ведь все ждали комиссию из Москвы.
К середине июня бастовал весь Горлаг, а над бараками реяли чёрные флаги с красной горизонтальной полосой посередине — траур по погибшим, кровь на чёрном фоне. Охранники боялись теперь заходить в зону, они оставались лишь на вышках у пулеметов и снаружи колючки.
Организованность, с которой доведенные до отчаяния заключенные вели борьбу с лагерной администрацией, кажется сегодня поразительной: никаких спонтанных выступлений, никакого насилия. В каждом лаготделении зэка выбрали забастовочные комитеты, в которых были представлены все национальности, от украинцев до эстонцев и русских. Все прекрасно понимали, что любой стихийный бунт и попытка вырваться за колючую проволоку приведут к новым расстрелам. Поэтому требовали лишь самых элементарных вещей — соблюдения законов и конституции, той самой, сталинской. Разумеется, мало кто в Горлаге верил в советские законы, однако ни одно из требований заключенных им не противоречило.
Вот эти требования:
- пересмотреть дела политзаключенных и применить к ним амнистию;
- наказать виновных и ответственных в МВД-МГБ за беспорядки и расстрелы;
- отменить кандалы, пытки, ношение номеров, снять решетки и замки с бараков;
- не ограничивать переписку с родными, отправить на материк инвалидов, больных, женщин и стариков;
- вывезти на родину иностранцев;
- уважать права человека.
Никаких политических требований никто не выдвигал, зона продолжала жить, и за порядком в ней теперь следили сами зэка, создавшие комитеты самоуправления. В Горлаге появились свои суды над стукачами (не выносившие, впрочем, смертных приговоров) и даже своя пропаганда! С помощью воздушных змеев заключенные запускали в воздух листовки, рассказывающие о восстании и о требованиях восставших (говорят, некоторые из них долетали даже до Игарки). В бунтующей зоне ставили концерты, проводили спортивные соревнования и репетиции кружков. С аншлагом 6 раз на сцене лагерного клуба был показан спектакль «Назар Стодоля» Тараса Шевченко. Активисты следили за порядком, руководили уборкой в бараках и на территории. Кто-то даже называл происходящее созданием новой республики, настолько четко была там налажена жизнь в отсутствие лагерного начальства.
Оно же наблюдало за всем со стороны и чесало в затылке. Казалось бы, протест был мирным и не давал повода жестко подавлять его войсками (а это надо было тоже согласовывать с Москвой). Но он срывал план и оборонный заказ, за который теперь нужно отвечать перед Берией, ведь Норильский комбинат практически встал; что делать?
В итоге решено было пойти на уступки бастующим, или, по крайней мере, сделать вид. И 5 июня в Горлаг действительно прибыла комиссия из Москвы во главе с начальником тюремного Управления МВД СССР полковником Кузнецовым. На переговоры с ней зэка отправили 10 человек, представлявших разные лагпункты, потребовав при этом гарантий безопасности для переговорщиков. Гарантии дали и даже пошли на некоторые (минимальные) уступки: разрешили снять номера с одежды и решетки с окон, отправлять родным по письму в месяц. Согласились ввести 9-часовой рабочий день и разрешить зэка использовать наличные деньги — но только и всего. А насчет пересмотра политических дел заявили, что они, мол, не уполномочены и будут говорить об этом в Москве. Вы же, товарищи заключенные, давайте, выходите на работу!
В тот же день были сорваны решетки с окон бараков и номера с бушлатов. Горлаг праздновал пусть пока относительную, но победу, и на следующий день большая часть заключенных согласилась приступить к работе — и казалось, что восстание закончено. Но…
Начальник умным не может быть, и уже на следующий день лагерное начальство распорядилось схватить всех участников переговоров, а затем отправить их в отдельную тюрьму за пределами зоны. Заключенные немедленно остановили работу, и восстание вспыхнуло с новой силой.
Комиссия под началом Кузнецова пыталась продолжать переговоры, но никакого доверия у заключенных она уже не вызывала. Они требовали, чтобы к ним приехал как минимум Ворошилов, но тут внезапно из Москвы пришла весть об аресте Берии — и, спешно похватав портфели, члены комиссии в одночасье отбыли в столицу, вновь оставив лагерное начальство один на один с зэка. И тогда оно решило применить силу.
«…В зону вошли солдаты строем, автоматчики; на вышках были установлены дополнительные пулеметы — это мы видели, могли наблюдать; за проволокой по периметру лагеря были пулеметные точки, — вспоминал Лев Нетто. … И тут раздался возглас такой: «Что вы ждете, мальчики?». Команды открыть огонь, стрелять не было, никто не приказывал; видимо, раньше уже был такой приказ дан, и они начали стрелять».
«Это была настоящая бойня», — вспоминал другой участник восстания, Остап Чернобай. «Всех, кто был в это время в клубе, расстреляли; около пятидесяти человек убили, около ста — ранили; при задержании жестоко избивали всех, даже раненых. Мой товарищ был там после расстрела; говорил, крови было чуть ли не по колено».
В ходе подавления восстания было убито от 200 до 400 человек (точное количество погибших так и осталось неизвестным). Только в одной общей могиле были захоронены безымянно 150 заключенных. Оставшихся в живых руководителей сопротивления и активистов бросили в центральный ШИЗО, который в Горлаге называли «мясокомбинатом». После пыток и издевательств все они получили дополнительные сроки и были отправлены по этапу в разные лагеря. Кто-то — в Красноярск, кто-то — в Иркутскую область, в Мордовию, в Магадан, однако сам Горлаг после этого просуществовал считанные месяцы. В конце 1953 года он лишился «особого» статуса, с бараков сняли замки и решетки, а в 1954 году он был и вовсе ликвидирован. Одновременно с ним ликвидировали Особое совещание (которое раздавало большинство приговоров «политическим»), и начался пересмотр политических дел. В сущности, почти все требования, с которыми выступали восставшие, были выполнены. Ну а спустя пару лет (когда начался XX съезд КПСС) — и перевыполнены. Но участники Норильского восстания оставались в лагерях едва ли не дольше всех — большинство из них вышло на свободу лишь в конце 1956 года.
Всего восстание продолжалось с 26 мая по 4 августа 1953 года — 71 день. Это был абсолютный рекорд в истории ГУЛАГа: бастовало почти 17 тысяч человек, а в какие-то моменты, когда к протестам присоединялись отделения Норильлага, их число достигало 30 тысяч. И сегодня об этих событиях часто вспоминают как о важном примере, доказывающем, что перемены в России зависят не только от власти. Действительно, восстание во многом подтолкнуло «оттепель», напугало и заставило Хрущева поторопиться с демонтажом ГУЛАГа. Оно продемонстрировало человеческое достоинство и любовь к свободе — качества, которых, кажется, так не хватает многим в нынешней России. Но не стоит забывать: большинство участников этого восстания не были русскими: украинцы, эстонцы, поляки, немцы, латыши. А русскими (так уж случилось) были в основном охранники — те самые, кому кто-то тихим голосом однажды сказал: «Что вы ждете, мальчики?»
