Упорядочить хаос гибким пером: как Сперанский сочинял законы
Автор: Андрей Филимонов
В мае 1826 года Николай Первый поручил тайному советнику Михаилу Сперанскому составление Свода законов Российской империи. Царь выбрал Сперанского потому, что тот имел опыт подобной работы. В правление Александра Первого он уже переписывал государственные законы. Но тогда правовая реформа закончилась скандалом, отставкой и ссылкой реформатора.
В 1812 году Сперанский так настроил против себя общественное мнение Петербурга, что его стали всерьёз считать агентом Талейрана, завербованным из Парижа для того, чтобы подменить российские законы кодексом Наполеона.
Склонный к эмоциональным порывам Александр якобы даже хотел расстрелять «изменника», но потом одумался и сослал Сперанского в Нижний Новгород.
Через несколько лет отношения между царем и реформатором, если не восстановились, то улучшились. Опала со Сперанского была снята, он вернулся во власть, побывал сибирским генерал-губернатором и к концу царствования Александра считался чуть ли не единственным уцелевшим при дворе либералом. Отсюда берется слух о том, что декабристы после своей победы рассчитывали сделать Сперанского премьер-министром новой России.
По воспоминаниям князя Сергея Трубецкого, во время следствия к нему в камеру явился Бенкендорф и настойчиво выспрашивал о том, какой пост должен был занять Сперанский в «правительстве мятежников».
Это особенно странно, учитывая, что именно Сперанский написал манифест о восшествии на престол Николая Первого. И в процессе над декабристами он сыграл, хотя и техническую, но важную роль организатора судопроизводства. Говорят, что он плакал, составляя приговоры. Но на участи осужденных это никак не отразилось. Его личный друг Гавриил Батеньков получил 20 лет каторги по системе разрядов, которая раскладывала вину подсудимых по степеням тяжести. Система была разработана под руководством Сперанского.
«Он родился и умер бюрократом», написал о нём Марк Алданов в очерке «Сперанский и декабристы».
Мозг нации
Гегель называл бюрократию «разумом государства» и прославлял бюрократов, как «мозг нации», обеспечивающий стабильность госсистемы. Михаил Сперанский был человеком, словно бы сошедшим со страниц гегелевской «Философии права».
Своему карьерному взлету — от преподавателя семинарии до статского советника и помощника министра меньше, чем за десять лет, — Сперанский обязан идеальному владению канцелярским языком. Двадцатилетнего учителя открыл для государственной службы князь Куракин, который искал личного секретаря и решил испытать Сперанского, поручив ему написать 6 писем на разные служебные темы в различные департаменты.
Дело было вечером, Сперанский немедленно взялся за перо, и к шести утра письма были готовы. В них было прекрасно всё — и логика, и стиль изложения, и почерк.
В ранней биографии Михаила Сперанского есть анекдот, им самим позднее рассказанный в ссылке. Государю (Александру – ред.) однажды «угодно было приказать в две недели сочинить коммерческий устав». Для исполнения высочайшей воли «набрали с биржи сорок купцов» и вместе со Сперанским заперли их в Гатчине. Условия были почти курортные: угощали на славу, позволяли гулять по саду и лакомиться фруктами из царской оранжереи. Но взамен от «конклава» ждали готовый проект закона.
Сперанский рассказывал об этом пермскому купцу Попову в насмешливой манере, которая была его фирменной чертой: «Что могли сделать купцы, не имевшие никогда в помысле сочинять законы, да и пишутся ли законы целыми обществами? Дни, однако ж, проходили, а не выполнить волю Государя и подумать было невозможно. Сам я тоже не был законник, понятия не имел о делах и пользах коммерческих, но был молод, перо было гибко; кому же иному приняться за дело? Вот я потолковал то с тем, то с другим купцом, и — к сроку устав был готов».
В следующие тридцать лет своим гибким пером он дважды перепишет российские законы. За это время он полностью разочаруется в людях, но получит звезду святого Андрея из рук императора Николая, вознаградившего создателя Свода законов империи, над которым Сперанский работал 7 лет.
А начиналось всё с сорока купцов в Гатчине.
Ненавистный попович
Он был сыном деревенского священника, который не имел даже фамилии. «Сперанским» (от латинского spero) Михаила назвали в семинарии — за выдающиеся способности к учебе. Происхождение, точнее, его отсутствие всегда вызывало несколько пренебрежительное отношение к Сперанскому со стороны высшего общества.
«Сперанский был ловкий и скорый редактор и приятный, то есть светлый и вразумительный докладчик». – писал князь Петр Вяземский.
Аристократия не любила Сперанского за то, что он делал, и за то, кем он был. «Безродный попович» стал фактически вторым человеком в государстве, учившим гордых дворян, как должно служить обществу. Среди прочего — сдавать экзамены для получения чинов, разбираться в финансах и подчиняться законам. Последнее было особенно невыносимо.
При молодом Александре Первом Сперанский получил небывалую прежде должность Государственного секретаря, сделавшись главным архитектором бюрократической и правовой модернизации. Государственный совет, преобразование министерств, планы законодательной системы. Это не было революцией, но для многих в империи выглядело как опасное покушение на привычный ход вещей.
Против реформатора сложилась интрига, в центре которой стояла великая княгиня Екатерина Павловна, сестра Александра. Гибкому перу Сперанского противостояло солидное перо Николая Карамзина, написавшего манифест консерватизма — «Записку о древней и новой России», которую автор передал государю при личном свидании в Твери в 1811 году.
«Кстати ли начинать Русское уложение главою о правах гражданских, коих в истинном смысле не бывало и нет в России?» — писал историк, доказавший необходимость самовластья и прелести кнута.
Карамзин утверждал, что нельзя пересаживать европейские учреждения на русскую почву; нельзя ослаблять самодержавие ради «бумажной» системы законности. И, главное, нельзя доверять человеку, который слишком очевидно восхищается французским опытом — в том числе кодексом Наполеона.
К 1812 году союз двух императоров, заключенный во время свидания в Тильзите, окончательно расстроился, война стала неизбежной, поэтому «французский акцент» на берегах Невы звучал предательски. То, что в 1808 году было модернизацией, весной 1812-го стало выглядеть как политическая неблагонадёжность. Известный патриот России Федор Ростопчин, который вскоре сожжет Москву назло французам, утверждал, что Сперанский «продался Наполеону за бриллианты и золото». Удивительное дело, но народ верил Ростопчину и проклинал имя Сперанского.
Сам он писал Александру с горькой иронией: «В течение одного года я попеременно был мартинистом, поборником масонства, защитником вольности, гонителем рабства и сделался, наконец, записным иллюминатом». «Иллюминат» в девятнадцатом веке звучало таким же страшным ругательством для монархиста, как «большевик» в веке двадцатом.
Развязка наступила в марте 1812 года. После ночной аудиенции у императора Сперанский вышел из дворца — и увидел в окне собственного кабинета силуэт Балашова, министра полиции. Догадаться, что это значит, было нетрудно. Через несколько часов его отправили в ссылку — сначала в Нижний Новгород, затем в Пермь под строгий надзор. Письма велено было вскрывать. Его девятилетняя дочь Елизавета осталась в Петербурге со своей бабушкой-англичанкой, без отца.
Гроб и колыбель
Елизавета появилась на свет вскоре после того, как в жизни Сперанского единственный раз промелькнул призрак семейного счастья.
В ноябре 1798 года он обвенчался с 17-летней Элизабет Стивенс. Спустя год молодая женщина умерла от скоротечной чахотки вскоре после рождения дочери. Биограф Сперанского Модест Корф описывает этот эпизод драматически: колыбель ребенка возле гроба матери. Убитый горем муж и отец не может оставаться дома. Он убегает неизвестно куда, возвращается на другой день, целует покойницу и снова исчезает. Больше Сперанский никогда не женился.
Дочь Елизавета навсегда осталась главной женщиной его жизни. Именно с ней он мог говорить душевно и без иронии, как ни с кем больше. Ради неё он становился игривым и даже наряжался в женское платье на новогоднем карнавале. Трудно в это поверить, глядя на официальные портреты Сперанского, затянутого в гражданский мундир.
Он всегда страдал, разлучаясь с дочерью надолго, как это было во время пермской ссылки или позднее, когда Александр отправил Сперанского ревизором в Сибирь.
«Среди нестройных криков страстей и жалоб, здесь меня окружающих, я читал, любезная моя Елисавета, письмо твоё и мысли о несчастии, как музыку Гайдена».
В день её ангела он писал: «Сколько происшествий, какая разлука, какая отдалённость! Но сила любви не знает расстояний. И в Иркутске праздную сей день, счастливейший в моей жизни, благодарением Всевышнему Отцу, который вместо всех благ жизни даровал мне тебя».
Лоскутов как воплощение зла
Пермская ссылка продолжалась три года. Затем Александр облегчил опалу своему бывшему другу и назначил Сперанского гражданским губернатором Пензы. Ещё через три года император приказал ему в качестве Сибирского генерал-губернатора провести ревизию губерний от Урала до Байкала. Таким образом изгнаннику предоставлялась возможность реабилитироваться и убедить общество, что опала 1812 года была «недоразумением».
«Иначе призыв вас в Петербург походил бы единственно на последствие дворовых изменений», — туманно объяснял Александр в личном письме.
Сибирская поездка 1819–1821 годов стала поучительной экскурсией для кабинетного сановника, прежде почти не встречавшегося с реальностью, для которой он писал законы. Теперь Сперанский на практике увидел, во что превращается закон, когда между правителем и народом стоят губернаторы, исправники, канцелярии, алчные чиновники с женами, детьми и любовницами; а ещё расстояния в тысячи вёрст.
Из Томска он сообщал дочери: «Томск мог бы быть одной из лучших губерний в России, но худое управление сделало из неё сущий вертеп разбойников. Сие противоречие между возможностью и делом разрывает сердце».
Знаменитую его фразу, ставшую легендарной, можно считать вершиной бюрократического юмора: «Если в Тобольске я бы отдал всех чиновников под суд, то в Томске оставалось уже всех повесить».
С самого начала сибирской ревизии нового начальника пытались «задобрить» материально. В Тюмени ему поднесли хлеб-соль на серебряном блюде. Сперанский распорядился вернуть блюдо дарителям. Там же одному из его секретарей предложили «поминничек» — тугую пачку ассигнаций, секретарем отвергнутую. Рассказывают, что пару недель спустя, когда Сперанский со свитой поиздержался в дороге, он в кругу приближенных улыбаясь сказал своему неподкупному подчиненному: «Оба мы с тобой, кажется, сделали глупость, я не взял блюда, ты — денег. А сейчас бы пригодилось».
Но это был смех сквозь слезы. Дикие картины сибирской жизни вызывали оторопь. В одном уездном городе исправник запрягал в повозку провинившихся перед ним чиновников и так катался по улицам. Где-то на севере туземцы умирали от голода, из-за того, что к ним не смогли завезти хлеб — то ли украли, то ли просто утопили в реке по разгильдяйству.
В предыдущем XVIII веке сибиряки так часто жаловались в Петербург на притеснения от местных властей, что Екатерина Вторая даже распорядилась жалоб из Сибири не принимать, потому что там живут одни «ябедники».
Теперь Сперанский встретился с ними лицом к лицу. На берегу реки Кан к генерал-губернатору, низко кланяясь, приблизились два пожилых крестьянина с жалобами на исправника Лоскутова. Это был легендарный чиновник Иркутской губернии. Он разъезжал по деревням с телегой полной розог и приказывал пороть мужчин и женщин за мельчайшие провинности или просто за «непорядок в избе». После экзекуции провинившиеся платили «штраф» лично исправнику. Население трепетало, но услышав о ревизии Сперанского, иркутяне все же решились подать жалобу. К своему ужасу, ходоки с письмом увидели, что рядом с генерал-губернатором стоит сам Лоскутов, прибывший встречать начальство. Старики упали на колени. Сперанский велел зачитать жалобы вслух и тут же распорядился отрешить от должности и арестовать исправника.
Однако, когда крестьянам объявили об отстранении их мучителя, один из них, трясясь всем телом, схватил Сперанского за полу и прошептал: «Батюшка, ведь это Лоскутов, что ты это баешь; чтоб тебе за нас чего худого не было: верно ты не знаешь Лоскутова».
Этот анекдот, записанный будущим декабристом Батеньковым, отражает реальную иерархию власти в Российской империи, где непосредственный начальник всегда страшнее и могущественнее, чем государь император.
Добравшись до Иркутска, Сперанский застал там полное отсутствие общественной жизни и для того, чтобы как-то расшевелить людей, ввел традицию еженедельных собраний с ужином и танцами. Он пишет дочери: «Едва верят здешние обыватели, что они имеют некоторую степень свободы и могут без спроса и дозволения собираться, танцовать или ничего не делать».
Он был идейным противником полицейского порядка, когда все запрещено и держится на страхе. Такое устройство общества неразумно, следовательно — не эффективно и наносит вред государству. А это совершенно недопустимо и должно быть исправлено. Сперанский, по словам Вяземского, «был чиновником огромного размера». Всю свою жизнь он отлаживал государственную машину, и всё, к чему он прикасался, становилось упорядоченным.
За какие-то два года своего генерал-губернаторства он заново отформатировал Сибирь, написав несколько важных инструкций по управлению колонией. В том числе, «Устав об управлении инородцев», разделявший коренное население на оседлых, кочевых и бродячих, в соответствии с их образом жизни. А также «Устав о сибирских киргизах», который одним росчерком пера ликвидировал ханскую власть в Среднем Жузе (территория нынешнего Казахстана), потому что существование этого полунезависимого полугосударства затрудняло азиатскую торговлю Российской империи.
Необходимость построить в Казахской степи русские крепости и укрепленные линии, Сперанский объяснял тем, что «на их построение со стороны казахов не может быть никаких протестов, так как у них отсутствуют международно-правовые нормы».
Это, пожалуй, самая короткая и бюрократически безупречная формулировка логики колониализма.
Но Сибирь была всего лишь разминкой гибкого пера Михаила Михайловича. После смерти Александра Первого ему предстояло переписать все законодательство Российской империи.
Распутать хаос
Процесс над декабристами завершился июльской казнью пятерых «главных злодеев». Все подозрения со Сперанского были сняты ещё раньше, когда Николай поручил ему кодификацию законов Российской империи почти за 200 лет, начиная с 1649 года.
«Вместо сочинения новых законов, — объявил Николай. — Я велел собрать сперва и привести в порядок те, которые существуют».
Со времен Петра Первого Россия пыталась разобраться в лабиринте собственного законодательства. Комиссии из чиновников и ученых сменяли друг друга. Самая знаменитая, Екатерининская комиссия 1767 года, открытая с большой помпой, через какое-то время тихо исчезла, «не оставив никаких полезных следов своего существования». Попытка, предпринятая молодым Сперанским в 1810-1812 гг. — взять «готовые» иностранные законы и адаптировать их к российским реалиям — вызвала сопротивление правящего класса.
К тому же кодекс Наполеона исходил из понятия гражданских прав, которых никто в России не имел, по причине отсутствия единого гражданского сословия. Дворяне, купцы, мещане, и крестьяне были чем-то вроде индийских каст, почти не пересекавшихся в юридическом пространстве. Невозможно было представить судебный иск крестьянина к помещику. Из общего (как отмечал Карамзин) у них не было ничего, «кроме названия Русских».
Сперанский взялся за дело. Пришлось собрать все акты, начиная с Соборного уложения 1649 года, проверить, какие из них действуют, какие отменены, какие противоречат друг другу, какие сохранились только как исторический мусор. Итогом стали два разных труда. Полное собрание законов — хронологический архив власти: всё, что государство когда-либо постановляло. И Свод законов — корпус действующих норм: чем государство собиралось руководствоваться в своей деятельности.
В 1833 году Свод был представлен Государственному совету. Пятнадцать томов, 42 298 статей. Триумф законотворчества. Николай, председательствовавший в собрании, обнял Сперанского и возложил ему на грудь звезду святого Андрея, которую снял с собственного мундира. Ещё одной символической наградой стало назначение Сперанского воспитателем цесаревича Александра, будущего царя-освободителя, которому отец на исходе Крымской войны передал власть со словами «сдаю державу не в порядке».
Александр Второй наделил своих подданных вольностями и правами, в чем немалая заслуга Сперанского. Хотя и Карамзин оказался по-своему прав — вольности фатально подточили самодержавие.
Французский биограф Сперанского Тайандье формулирует точное определение заслуги своего героя: «У него не было власти создать новый мир; он старался распутать хаос». И добавляет, что главной добродетелью Сперанского-законодателя была ясность.
«Он заботился о ясности больше, чем о краткости языка. В стране, где не существовало независимости судов, он по обязанности отказался от краткости формул, стараясь прежде всего входить в подробности, дать как можно больше гарантий справедливости».
Ещё в 1815 году Сперанский писал из ссылки, что «разочарован в человеческой доброй воле». Поэтому свою задачу законодателя он видел в том, чтобы поставить как можно больше препятствий для злоупотребления властью, к которой чиновники в России всегда имели особенную склонность.
