Невыездной Фьораванти и другие приключения итальянцев в России
Итальянцы в России строили соборы, собирали дань на Печоре и пели при дворе Петра I. Аристотель Фьораванти, создатель Успенского собора, так и не смог вернуться в Болонью.
Автор — Андрей Филимонов
Повелитель башен
26 октября 1479 года власти Болоньи обратились к великому московскому князю Ивану III с просьбой отпустить из Москвы на родину инженера и архитектора Фьораванти, прозванного Аристотелем за техническую гениальность. Как настоящий титан Возрождения, Фьораванти умел практически всё — он передвигал колокольни с одной улицы на другую и выпрямлял башни, покосившиеся из-за просчета строителей, получив за это прозвище: Maestro delle Torri — Повелитель башен. Также он строил мосты, дамбы и шлюзы, прокладывал каналы и отливал пушки любого калибра.
Столь же блестящее резюме в то время было только у Леонардо да Винчи.
Несмотря на свои многочисленные таланты, Фьораванти постоянно нуждался в деньгах. Поэтому весной 1475 года он решил отправиться в далекую холодную Москву с сыном Андреа и помощником Пьетро. В 60 лет нелегко отважиться на такое путешествие, но уж очень соблазнительны были условия великокняжеского контракта: жалованье Аристотеля составляло 10 рублей в месяц. Около двух килограммов серебра.
В Москве итальянцев приняли по высшему разряду, со всеми почестями. Ещё бы! Им предстояло построить ни много ни мало Третий Рим. После женитьбы на племяннице последнего византийского императора Софье Палеолог, Иван III тоже почувствовал себя немного византийским императором и захотел превратить свою столицу в духовный и политический центр православного мира.
Для этого ему в первую очередь был нужен величественный собор посреди Кремля. Собственные мастера с задачей не справились. То, что они построили, обрушилось через несколько лет, наглядно продемонстрировав технологическое отставание Московской Руси. Теперь великий князь искал западноевропейского специалиста. Желательно, самого лучшего.
Историки предполагают, что нанять Аристотеля посоветовала Ивану его супруга, выросшая в Италии. Ее опекуном был кардинал Виссарион Никейский, который знал Фьораванти и высоко оценил талант архитектора после его знаменитого перемещения башни в Болонье.
То, что он тогда сделал, впечатлило даже итальянцев, на тот момент лучших инженеров и строителей в Европе. Колокольня церкви Святой Марии на улице Маджоре в Болонье мешала уличному движению, и городские власти собирались ее снести. Тогда власти церковные обратились к Фьораванти с просьбой спасти колокольню. Выход был только один — убрать ее с дороги.
Для перемещения 25-метровой башни была вырыта траншея глубиной около пяти метров, укрепленная камнем и еловыми бревнами. В основание башни соорудили деревянную раму, напоминавшую сани. Под неё поместили железные цилиндры и деревянные катки, скреплённые металлическими обручами. Башню тянули несколько лебёдок, приводившихся в действие людьми и лошадьми, а специальные механизмы обеспечивали медленное и равномерное движение. За 4 дня колокольню передвинули на 13 метров и заодно выпрямили.
20 лет спустя после этого инженерного подвига Аристотелю Фьораванти предстояло построить Успенский собор в Московском Кремле. Иван III потребовал, чтобы образцом нового храма послужил одноимённый собор во Владимире, построенный в XII веке. Это должно было подчеркнуть преемственность Москвы по отношению к древнерусской традиции.
Прежде Фьораванти не доводилось встречаться с византийским архитектурным стилем, поэтому он отправился со своими помощниками в командировку по Золотому кольцу, чтобы осмотреть лучшие образцы древнерусской церковной архитектуры. Но, приступив затем к строительству нового собора в старом стиле, он использовал самые передовые инженерные технологии итальянского Возрождения.
Несмотря на преклонный для XV века возраст, Фьораванти в Москве называли «молодым болонцем», вероятно, потому что он привнес в традиционное русское зодчество современность и новизну.
Для строительства Успенского собора он наладил за городом штамповку кирпичей одинакового размера. Прежним московским строителям такое решение не приходило в голову. Также он использовал металлические цепи для укрепления кладки и облегчённые своды, позволившие опереть пять куполов собора на стройные круглые столбы. На строительной площадке были, впервые в Москве, использованы подъёмные механизмы, подобные тем, которые применялись в Италии. Благодаря архитектурным решениям Фьораванти интерьер Успенского собора получился более просторным и светлым, чем другие православные храмы того времени.
В следующие десятилетия в Москву приехало множество итальянских архитекторов, продолжавших начатое Фьораванти преображение Кремля из тесной крепости, окруженной деревянным посадом, в царскую резиденцию с зубчатой краснокирпичной стеной и огромными воротами, выходящими на мощеную площадь в европейском стиле. До того, как по приказу Хрущева в Кремле построили Дворец съездов, кремлевский архитектурный ансамбль напоминал замок Сфорца в Милане.
О пятиглавых московских соборах, с их итальянскою и русскою душой, писал в 1916 году Мандельштам, очень ценивший эти вкрапления Италии в северное отечество.
После прогулки по «итальянской Москве» становится как-то понятнее фраза булгаковского Азазелло, на вопрос Воланда, нравится ли ему Москва, ответившего: «Мессир, мне больше нравится Рим!» Мол, если уж Рим, то лучше первый, чем третий.
После завершения строительства Успенского собора Аристотелю захотелось вернуться на родину. Он накопил денег и добился высокого положения, но мечтал вновь увидеть Болонью.
Для этого надо было получить разрешение на отъезд у великого князя, который ожидаемо не пожелал отпускать своего выдающегося специалиста.
Марио Корти, итальянский писатель, блестяще владеющий русским языком, написал (по-русски) две книги, вышедшие в России до войны и посвященные итальянским «спецам» на российской службе — медикам и военным. В интервью НеМоскве Марио Корти поделился подробностями невероятных приключений в России от Ивана III до Петра Великого:
— Всем известно, что для московских правителей все обитатели Московии, включая иностранцев, были холопами, их собственностью, они неохотно пускали ценных иностранцев на их службе обратно на родину. Мы знаем, по крайней мере, об одном случае побега итальянского мастера, которому удалось пересечь границу с Ливонией. Удалось ли ему оттуда вернуться на родину, нам неизвестно. Другой мастер был задержан на границе при попытке побега и возвращен обратно в Москву.
Для Ивана III Фьораванти был ценен в основном как мастер лить пушки и производить другие огнестрельные оружия. Он и считается создателем пушечной избы в Москве. Кроме того, он был начальником артиллерии Ивана III, участвовавшим во взятии Твери и бомбившим Новгород в последнем походе москвитян в январе 1478 года: у Василия Татищева, который, как известно, использовал летописи или фрагменты летописей, до нас не дошедших, есть такой пассаж: «А из пушек бияху безпрестанно, бе бо Аристотель искусен зело», — говорит Марио Корти.
Несмотря на официальные письма, направленные болонскими властями в 1479 и 1482 годах, князь так и не разрешил великому инженеру покинуть Московское государство.
В 1483 году Аристотель попытался уехать из Москвы без разрешения, тайно. Однако его перехватили и посадили под арест. Но вскоре выпустили. Иван III как раз собирался идти войной на Великий Новгород, и Фьораванти был нужен ему для руководства осадой.
«Молодому болонцу» на седьмом десятке лет пришлось и дальше служить делу строительства Третьего Рима, уже на поле боя. Фьораванти соорудил понтонный мост через реку Волхов, по которому московские войска вошли в Новгород и учинили там резню.
Последние документальные сведения об Аристотеле из Болоньи относятся к походу на Тверь в 1485 году. После этого его фигура исчезает из исторических свидетельств, уступая место легендам. Самая мрачная из них повествует о том, будто бы Иван III, опасаясь повторного бегства своего инженера за границу и ревнуя его к другим правителям, приказал заживо замуровать Фьораванти в стенах Тайницкой башни Кремля.
Достоверно известно, что сын Аристотеля Андреа натурализовался в Московии. А внук Фьораванти участвовал в походе Ивана IV на Казань и погиб под ее стенами.
Налоговики Дмитрия Донского
Летом 2026 года в Архангельском соборе Кремля президенту Путину показывали останки Дмитрия Донского. По российскому ТВ был большой сюжет, где это событие назвали «обретением мощей» великого князя. В сюжете также рассказывалось, что Куликовская битва была эпизодом гибридной войны «коллективного Запада» против святой Руси. Зловредные европейцы якобы снарядили в поход на Москву войско хана Мамая, на стороне которого сражались генуэзские наемники.
Действительно, в XIV веке генуэзцы высоко ценились во всем мире как солдаты и военные специалисты. Они служили во множестве армий, от Валахии до Афганистана, лишь бы деньги платили. Кстати, есть версия, что именно генуэзцы убили в Крыму Мамая, когда тот пытался скрыться, не заплатив им за участие в Куликовской битве.
«Мамай… под чужим именем укрылся в этом городе (Кафе — ред.), но его узнал один купец, и франки убили его», — говорится в «Сказании о Мамаевом побоище».
Разумеется, никакого «коллективного Запада» в разгар Столетней войны (1337–1453) в Европе быть не могло. Это просто фантазия российских пропагандистов.
Сам Дмитрий Донской охотно нанимал генуэзцев на работу, и не только по военной части. Свидетельство тому — грамота, выданная им некоему Андрею Фрязину. Так называли в Московии сначала выходцев из Генуи, а потом и всех обитателей Апеннинского полуострова.
Дмитрий Донской утверждает права Андрея на Печору, которая в то время была малонаселённым пространством тундры и тайги, где жили кочевые народы — коми-зыряне, ненцы и энцы. Грамота предписывает местным жителям повиноваться Фрязину и не препятствовать его деятельности.
— Андрей и Матвей Фрязины были наместниками пяти великих князей от Ивана Калиты до Дмитрия Донского на Русском Севере, — рассказывает Марио Корти. — Они собирали дань и предположительно занимались добычей моржовой кости, ловлей кречетов и соколов. Почему они понадобились московским великим князьям? Могу только сказать, что, как известно, в средние века итальянцы занимали доминирующее положение в торговом обмене между Западом и Востоком, имели доступ к торговым путям на Восток и контролировали навигацию на Черном и Средиземном морях, через них Москва выгодно продавала вышеперечисленные товары на западном рынке. Итальянцы же доставляли предметы роскоши для московского двора, шелковые и другие драгоценные ткани, пряности, оружие, «фряжские» вина и пр. товары.
Главными экспортными товарами Печоры были меха, моржовая кость и ловчие птицы — соколы и кречеты. Клыки моржей, известные в старинных источниках как «рыбий зуб», можно назвать «пластиком Средневековья», потому что из них делали всё что угодно — от пуговиц и игральных костей до церковных статуй и пиршественных кубков. Кречеты использовались для охоты и высоко ценились как дипломатические дары. Известно, что московский посол Василий Папин в XV веке отправился к персидскому шаху, везя с собой девяносто кречетов.
Дмитрий Донской не просто разрешил итальянцам хозяйствовать на Севере, но и обеспечил их государственным транспортом. Фрязины имели право на казённые подводы в Перми, что было существенной статьёй расходов на долгом пути от Москвы к Печоре.
«Одна подвода для поездки из Москвы в Холмогоры, центр Двинского края, в который, повторимся, входила Печера, обходилась великокняжеской казне в „8 рублев московскаа“ (Греков 2015: 23), т.е. около полутора килограммов серебра в весовом эквиваленте», — пишет историк Александр Лаврентьев.
Но доходы были несравнимо выше транспортных издержек, учитывая, что северные товары поставлялись с Печоры не через Балтику, где Ганзейский союз отщипывал свой немалый процент, а по Донскому торговому пути. В устье Дона, на берегу Азовского моря, располагалась Тана — крупный торговый центр под контролем Венеции. Жили там не только венецианцы, но и генуэзцы, флорентийцы, торговцы из Лукки, Пизы и Болоньи. Тана соединяла торговые пути между Западом и Востоком, Севером и Югом.
Так что северные товары могли вывозиться через Дон и Чёрное море непосредственно в Италию. Встречный торговый поток включал предметы, необходимые московскому княжескому двору и его ремесленникам. Одним из таких товаров, вероятно, была ртуть, с помощью которой в Москве золотили купола церквей и печати в княжеской канцелярии.
Существует и другой след итальянского присутствия на Руси при Дмитрии Донском. В 1382 году Москву разграбил и сжег ордынский хан Тохтамыш. Великий князь Дмитрий тогда от сражения уклонился, отбыл в Кострому для сбора войск, а вернулся, только когда Тохтамыш увел свою армию, оставив на месте Москвы пепелище. В отсутствие великого князя столицу защищали отряды самообороны под командованием литовского князя Остея, погибшего на стенах Москвы. Также в летописи упоминается имя Адама-суконщика, который метким выстрелом из арбалета сразил знатного ордынца, командовавшего штурмом. Историк Александр Лаврентьев полагает, что Адам был иностранным торговцем европейскими тканями, вероятно, генуэзцем, на что указывает его владение арбалетом (генуэзское оружие) и некоторые другие признаки.
Вопрос о национальности Адама из Москвы обсуждается историками не первое десятилетие. В середине ХХ века, когда Сталин запретил «норманнскую теорию», всех положительных героев отечественной истории было приказано считать русскими. Поэтому, например, академик Тихомиров в 1940–1950-х годах доказывал русское происхождение Адама, «которого напрасно хотели сделать иноземцем за его несколько необычное русское имя».
Лаврентьев возражает, что «Адам — имя на Руси не то, чтобы необычное, но в русском именослове вообще не встречающееся по причине отсутствия его в православных святцах».
Единственный Адам, известный в России, — статс-секретарь императрицы Екатерины II граф Адам Васильевич Олсуфьев. Появление этого имени в их роду сами Олсуфьевы объясняли анекдотически. Мол, Василий Олсуфьев был женат на шведской девице по имени Ева. А когда у них родился первенец, то крестным отцом пригласили самого Петра Великого. Тот прибыл в церковь и спросил имя младенца. Ему ответили, что назвали его Василием. «Нет, — возразил император, — не хочу этого имени, Ева произошла от Адама; хочу, чтобы и от Евы произошел Адам».
И, хотя в православных святцах никакого Адама не было, священник не посмел возражать самодержцу.
Кастрат Петра Великого
У самого Петра в молодости служил итальянский специалист необычной профессии. Филиппо Балатри, уроженец Пизы, приехал в Москву пятнадцати лет от роду. Тосканский великий герцог Козимо III отправил его русскому царю, искавшему певцов для придворной капеллы. Балатри был кастратом, в детстве его подвергли операции, чтобы сохранить ангельский голос.
На петровской Руси такое было в диковинку. Тут запросто могли отрезать человеку что угодно, но не ради искусства, а в виде наказания.
Балатри наперебой приглашали в гости. Даже иностранцы, обитавшие в Немецкой слободе, о певцах-кастратах были только наслышаны, но не имели возможности слышать их пение вживую, потому что такие певцы состояли обычно при монархах и князьях церкви.
Молодой Петр гордился тем, что у него есть столь редкая игрушка, и водил своего кастрата повсюду, даже на свидание с Анной Монс. Балатри вспоминает их первую встречу. Анна сидела на канапе с голландской книгой в руках, вокруг стояла дорогая мебель, а юный Филиппушка — так его называли в Москве — оказался рядом с фавориткой всемогущего государя, который был готов исполнять все ее капризы.
Балатри велено было давать Анне уроки пения. Согласно его воспоминаниям, во время этих занятий он тайно влюбился в хозяйку дома. В автобиографии Балатри любовная история разрастается в целый роман, полный ревности и придворных интриг. Якобы связь с Анной закончилась даже арестом певца, когда царь вдруг обнаружил у себя под боком соперника, казалось бы, совсем не подходившего на роль героя-любовника.
Впрочем, всё это изложено в автобиографии Балатри Frutti del Mondo (Плоды мира), написанной стихами в жанре авантюрного романа и стопроцентного доверия не вызывает.
Хотя близость певца к дому Анны Монс подтверждается исследователями его московских приключений.
Другой интересный эпизод из жизни певца-кастрата произошёл в калмыцких степях, когда он в составе русского посольства оказался при дворе хана и пел перед ним. Голос необыкновенного итальянца произвёл такое впечатление, что хан предложил за певца шесть породистых лошадей. Предложение было вежливо отклонено, и тогда степной правитель задал не на шутку занимавший его вопрос: кто перед ним — мужчина или женщина?
Балатри пишет, что растерялся с ответом: назвать себя мужчиной было не совсем точно, женщиной — тем более, а признаваться, что он «гендерно нейтрален», было как-то неловко. Наконец, он придумал достойный ответ. У нас в Тоскане, объяснил певец, водятся особенные петухи, несущие яйца, из которых вылупляются сопрано. Эти яйца стоят так дорого, что первые богачи состязаются за право ими владеть. Неизвестно, уловил ли калмыцкий хан игру слов, но явно остался доволен объяснением, и пир закончился в дружеской атмосфере.
— Балатри (с ударением на первом слоге) был исключительно важным в истории кастратов. Он первым и единственным подробно описал в своих мемуарах в стихах собственное оскопление. Почему он шутливо говорит про себя «каплун» и «петух», понятно: каплун — это кастрированный петух. А норчинцы, то есть жители города Норчия, были известны во всей Италии как специалисты по оскоплению поросенков. Во многих случаях именно норчинцев приглашали оскоплять многообещающих мальчиков, ибо кастрация людей была запрещена, и не все лекари соглашались. Кроме того, норчинцами называли по аналогии всех лекарей, которые занимались оскоплением мальчиков, — комментирует этот эпизод Марио Корти.
Певец-кастрат развлекал российского царя около четырех лет, а в 1701 году покинул Россию. Имел ангажементы во Флоренции, Англии, Франции, где пел для самого Людовика XIV.
После сорока лет насыщенной музыкальной жизни ангельский голос стал покидать артиста, и тогда Балатри обратился к Господу, приняв постриг в ордене цистерцианцев. Остаток жизни он провел в приятном монастырском уединении, работая над мемуарами.
Очарованию итальянской культуры в России были подвержены многие образованные люди. Возможно, ещё и потому, что итальянский язык был языком европейской дипломатии в XV веке, когда Софья (Зоя) Палеолог приехала в Москву, чтобы стать супругой Ивана III. Приехала она из Италии, где проживала со своим двором. Разумеется, после венчания Ивана и Зои великокняжеский двор в Москве тоже заговорил по-итальянски. А, как известно, двор задает моду и диктует вкусы. В первом за пределами Москвы государственном учебном заведении для обучения иностранному языку, открытом в Новгороде в 1703 году, преподавался именно итальянский язык. Это была школа братьев Лихудов, греков из венецианских колоний, получивших образование в Падуанском университете.
Коротко говоря, от Ивана III до Николая Гоголя итальянофилы на Руси составляли цвет и красу культурного сообщества. Среди них встречались совершенно эксцентричные оригиналы.
Например, Павел Мартынович Скавронский, российский посланник в Неаполе в правление Екатерины II, так страстно любил оперу, что требовал от своей прислуги разговаривать с ним оперным речитативом. Вся прислуга Скавронского пела, даже кучер в ответ на распоряжения своего господина выдавал басовые рулады, пугая прохожих. Сам Павел Мартынович, разумеется, тоже придерживался оперного канона и всё время пел, даже обсуждая с поваром меню званого обеда.
Марио Корти добавляет, что российский дипломат петровских времен, Петр Андреевич Толстой, на дворцовых приемах постоянно говорил с умилением об Италии, компания над ним смеялась, а Петр однажды при этом заставил его пить до дна «Кубок большого орла».
При этом царь поощрял изучение итальянского, поэтому приезжавшие с Апеннинского полуострова визитеры и специалисты чувствовали себя в Российской империи вполне комфортно. А в Крыму вообще как дома.
Следы Италии в России
Начиная с эпохи Возрождения итальянцы всегда привозили к нам что-нибудь необыкновенное, будь то гений Фьораванти, оперное искусство, фильмы Феллини или автомобиль «Жигули». НеМосква составила карту присутствия итальянской культуры, искусства и техники в России и Украине. От Одессы, где итальянские архитекторы проектировали Приморский бульвар и Потемкинскую лестницу, до Магадана, где в Севвостлаге сидели итальянские коммунисты, эмигрировавшие в СССР от Муссолини.
