«Это одна из черных страниц нашей родины. Как ни меняй угол зрения, она не побелеет»
Как школьные учителя хранят память о советских репрессиях
Автор: Нина Андреева
Сталинские репрессии в России постепенно превращаются в «неудобное прошлое». Из школьных учебников исчезают неприглядные подробности и вводятся «правильные» с точки зрения государства нарративы, а организации, занимавшиеся сохранением памяти, ликвидируются или признаются иноагентами. Но во многих городах — от уральских сел до якутского Полюса холода — память живет благодаря личной инициативе.
Герои этого текста — обычные школьные учительницы, которые издают книги, создают школьные музеи, возят детей к местам памяти и мемориалам, чтобы почтить имена расстрелянных. Мы собрали истории тех, кто продолжает свою работу, даже когда тема советского террора постепенно уходит из публичного поля.
Полдневая. Вагон для скота и камень с обочины
В школе села Полдневая, которое находится в восьмидесяти километрах от Екатеринбурга, вот уже 59 лет работает учителем истории Валентина Павловна Щербакова.
В советское время историю здесь преподавали как везде: революция, победы, пятилетки. О том, что происходило в селе в конце тридцатых, говорили шепотом, на кухнях. Валентина Павловна слышала обрывки разговоров взрослых: кого-то забрали, кто-то исчез. Звучало слово «репрессии», но без подробностей, никто ничего не объяснял. Все изменилось в девяностые, когда ей в руки попала «Книга памяти жертв политических репрессий Свердловской области». Четвертый том.
— Мне ее кто-то подарил, я открыла и стала искать своих, полдневских, — рассказывает Щербакова. — И нашла. Оказалось, таких книг одиннадцать. Я пошла в библиотеку, в архивы, пересмотрела все тома. Выписала 71 фамилию жителей нашего села.
Как выяснилось, в феврале 1938 года к железнодорожной станции Полдневая подогнали товарный вагон, теплушку для перевозки скота. За сутки арестовали около 50 мужчин — вагон оказался забит до отказа. Из них домой не вернулся почти никто; больше 40 человек были расстреляны в одну ночь — 7 марта 1938 года. Их тела сбросили в общие ямы на 12-м километре Московского тракта под Екатеринбургом.
Когда Валентина Павловна поняла масштаб произошедшего, она решила, что это не должно остаться в папках. Она привлекла школьников. Вместе с учениками они пошли по селу — в прямом смысле от дома к дому. Тогда еще были живы дети тех самых «врагов народа».
— Мы собирали информацию по крупицам, — рассказывает учительница. — Ходили к старикам, записывали их рассказы. Люди вспоминали, как забирали отцов. Приезжали трое: милиционер, председатель сельсовета и кто-то из партийных. Человек возвращался с работы, уставший, ему даже переодеться не давали. Увозили в неизвестность.
Один из жителей рассказал, как забрали его отца — с двумя классами образования. «Какой он шпион? Какой он враг? — возмущается Валентина. — Всю жизнь в лесу проработал. А потом выяснилось: сосед на соседа донес, что-то не поделили, или просто план по арестам спустили сверху».
Собранные материалы легли в основу экспозиции школьного музея и книги «Полдня до Полдневой», которую Валентина Павловна издала своими силами. Но нужен был еще памятник. Место, куда можно принести цветы, ведь могил у расстрелянных нет. В 2012 году Щербакова вместе с мужем, который тогда был главой сельской администрации, поехала в районный центр, чтобы просить помощи.
— Нам отказали. Сказали: «В городе Полевском такого памятника нет, а вы в своей Полдневой хотите поставить? Зачем?», — вспоминает Щербакова.
Валентина Павловна обратилась к односельчанам. Идею поддержал коллектив учителей, скинулись дети репрессированных, помог деньгами один депутат. Проект памятника бесплатно нарисовал художник Валентин Ефремов. А камень для мемориала — глыбу зеленого змеевика — Щербакова с мужем нашли сами на отвалах пустой породы.
Памятник открыли 1 сентября 2012 года. На черном мраморе выбили фамилии всех, кого удалось найти. Каждый год в октябре, перед осенними каникулами, школьники вместе с Валентиной Павловной идут к памятнику. Дети зажигают свечи, несут гвоздики и читают стихотворения — Ахматовой, Гумилева, Шаламова, Цветаевой — тех, кто сами пострадали от советского террора в свое время.
— Я никогда не видела насмешек или недоверия со стороны детей, — делится Валентина Павловна. — Семиклассники приходят впервые, и я вижу на их лицах серьезность. Они понимают, что это не учебник, это история их соседей, их семей.
Иногда работа дается тяжело. Валентина признается: пропускать через себя столько горя непросто, она часто болеет. Но останавливаться не собирается. Недавно односельчанин принес целую папку документов на своего деда, найденную в архивах. Другие жители нашли родных среди репрессированных поляков — семьи Анецких.
— Очень радует, когда люди узнают правду, — говорит Валентина. — Что их родители не враги, а обычные трудяги. Для них торжествует правда. Хотя бы сейчас. Когда я поначалу разговаривала с родственниками репрессированных, у них было такое настроение, знаете, как сказать — они считали себя людьми второго сорта, врагами народа. Бывало, с ними даже за одну парту никто не хотел садиться в классе. И в комсомол не принимали. А когда это все восстанавливалось, я думаю, люди воспринимали это положительно и с духом — что все-таки не отвергли, вспомнили о них, вернули им доброе имя.
Валентина Щербакова уверена: если забыть историю маленького села, забудется и история страны. А этого допустить нельзя.
Алексей Мосин, историк, председатель Екатеринбургского общества «Мемориал»:
«Нам сейчас стало очень трудно общаться с учителями. Раньше у нас было много связей: больше ста педагогов участвовали в школьном конкурсе «Человек в истории. Россия — XX век». Но когда Международный Мемориал ликвидировали, этот проект тоже фактически был остановлен.
Мы пытались восстановить связи, но люди просто боятся. Я связывался с историками, с которыми мы работали годами, но сейчас практически никто не выходит на связь. Многие не рискуют иметь дело с организацией в статусе иноагента (такой репрессивный статус у Екатеринбургского общества «Мемориал»), да и мы не хотели бы людей подвести — практика преследования ужесточается. Если раньше мы приглашали школы на открытие табличек «Последнего адреса» или на экскурсии на 12-й километр (мемориал жертв репрессий под Екатеринбургом), то сейчас нам запретили просветительскую деятельность под угрозой уголовного преследования. Мы существуем под дамокловым мечом, и контакты с педагогами разрываются прямо на глазах.
Ситуация сейчас такова: где-то открывают новые памятники Сталину, а вот осуждать сталинские преступления становится небезопасно. Тебя могут обвинить в экстремизме или терроризме, а связь с «иноагентами» вроде нас только усугубляет положение».
«Дорий» значит дорога. Оймякон и следы репрессированных поэтов
В 1969 году выпускница университета Мария Боярова вернулась домой, в Оймяконский улус в Республике Саха (Якутия). Она приехала в село Томтор, чтобы преподавать русский язык и литературу, и не планировала становиться историком или музейщиком. Все решил случай — точнее, сборник стихов уральского поэта Бориса Ручьева.
Спиридон Слепцов, сын Марии Поликарповны, рассказывает, что маму тогда зацепило простое узнавание: в книге совершенно чужого человека она наткнулась на слово «Оймякон». Поэт писал о таежном пожаре 1941 года, о том, как сильно он пострадал и как его, бывшего рабочего, перевели в фельдшеры в поселок Куйдусун.
— Маму это поразило, — вспоминает Спиридон. — Куйдусун всего в трех километрах от нашего Томтора. Она написала Ручьеву письмо, но ответа не получила.
Мария Поликарповна не остановилась. Вместе с учениками она начала искать старожилов, которые могли помнить фельдшера-поэта. Это оказалось непросто: в поселке дорожников почти не осталось тех, кто жил там в войну. Ответ пришел только в 1973 году, уже после смерти поэта, от его вдовы. Оказалось, Ручьев получал письма, но был слишком болен, чтобы ответить. Завязалась переписка, в Томтор потекли фотографии и воспоминания.
Но настоящим открытием стала история, которую рассказал родной дядя Марии, якутский писатель Николай Заболоцкий-Чысхаан. Однажды в Москве он встретил Ручьева, и тот вспомнил случай из своей фельдшерской практики в Якутии: как-то прямо на трассе ему пришлось принимать роды у женщины-колхозницы. Условия были полевые, мать едва не погибла, но ребенок выжил. Здоровый мальчик.
— Мама тут же составила список мужчин-якутов, родившихся в тех краях с 1941 по 1943 год, — рассказывает Спиридон о методах ее поиска. — И они нашли его. Того самого мальчика звали Дорий — от слова «дорога». Его матери уже не было в живых, но родные помнили ее рассказы о «молодом и красивом русском докторе», который спас им жизнь.
Так, через одну человеческую судьбу, начала открываться огромная, скрытая история края. Выяснилось, что Оймякон был не просто точкой на карте, а местом ссылки для многих известных людей: Варлама Шаламова, Алдана-Семенова, Новика-Пяюна.
— Весь Оймякон — это бывшая территория ГУЛАГа, пронизанная с запада на восток печально известной Колымской трассой, на которой стоит наш поселок, — объясняет Спиридон. — Здесь было около трех десятков лагерей. Избежать этой темы, если ты интересуешься историей края, невозможно. Тем более, это коснулось и нашей семьи: отец Марии Поликарповны тоже был репрессирован, как и дядя Заболоцкий-Чысхаан.
Сам Спиридон долгое время оставался, как он говорит, «сторонним наблюдателем». Пока был школьником, просто видел, как мама и отец (он был директором школы и в 1991 году официально учредил музей) сидят вечерами за письмами и стендами.
— Все делалось вручную, после работы или в выходные, — говорит он. — Переписка длилась годами — письма шли неделями. Многое было засекречено, например, история трассы Алсиб (воздушная трасса между Аляской и СССР, построенная и начавшая действовать в 1942 году).
Спиридон включился в работу уже взрослым, когда переехал в Якутск. Теперь его роль — это «цифровой тыл» школьного музея. Он работает в архивах и библиотеках, сканирует документы, верстает буклеты, «колдует» в фотошопе над старыми снимками. Интернет ускорил поиск в разы, но суть осталась прежней: собирать историю по крупицам.
Для него в этой работе есть свой, особый смысл. По его словам, именно здесь, на полюсе холода, после лагерного ада к людям возвращался дар речи.
— У меня вызывает гордость то, что для Ручьева и Шаламова наш край стал местом, где они вновь взялись за перо, — признается Спиридон. — Ручьев написал здесь цикл «Красное солнышко», Шаламов — свою знаменитую «Синюю тетрадь».
Благодаря музею школьники из далекого села выступали в Москве и Магнитогорске, побеждали в конкурсах. По словам Спиридона, ребята считали престижным попасть в кружок Марии Поликарповны — дети начинали себя чувствовать там более значимыми, у них расширялся кругозор, появлялись навыки работы с литературой, они учились выступать. Сейчас Марии Поликарповне уже за 80, она отошла от дел, и активность музея немного угасла, но семья старается поддерживать экспозицию.
На вопрос, зачем ворошить это «неудобное прошлое», Спиридон отвечает так: «Это одна из черных страниц нашей родины. Как ни меняй угол зрения, она не побелеет. Можно закрыть глаза, но память о репрессиях выбить невозможно. А заниматься просвещением нужно хотя бы для того, чтобы эта память не обрастала домыслами и ложью».
Алексей Мосин:
«Однажды меня спросила учительница: «С какого возраста можно рассказывать детям о репрессиях? С девятого класса?». Я ответил: «А почему не раньше?». Я убежден, что говорить об этом можно даже со второклассниками. Конечно, вопрос в том, как говорить.
Если бы мне нужно было объяснить это малышам, я бы сказал так: «Ребята, представьте, что вы живете 80 лет назад. Вы ужинаете с папой и мамой, пьете чай, рассказываете, как прошел день. Вы ложитесь спать, а ночью к вам приходят люди в форме. Все в доме переворачивают вверх дном, папу с мамой уводят, и вы их больше никогда не увидите. А вас отдают в детский дом».
Для ребенка это понятный и страшный образ. Главное здесь — опираться на историю семьи. У нас был проект «МИР — Моя История Рода», где дети изучали свои корни. Они рисовали родословные: кто-то в виде созвездия, кто-то в виде дома под крышей. И через историю семьи они выходили на историю страны, в которой ничего уже нельзя изменить, но которую нельзя забывать».
Русский Север. «Немецкая» школа и кости Макарихи
По некоторым подсчетам, в Архангельской области с 1929 по 1945-й были репрессированы около 25 тысяч жителей. Не все из них отбывали наказание по политическим статьям. Многих осудили за «хозяйственные» преступления. Кроме того, Поморье стало местом, куда массово ссылали заключенных и людей из других регионов. На территории области было несколько лагерей, среди которых и печально известный СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения. Сохранением этой памяти здесь занимаются две учительницы из разных городов — Новодвинска и Котласа.
В городе бумажников школу № 2 старожилы до сих пор иногда называют «немецкой», или «красной». По словам нынешнего руководителя школьного музея Людмилы Кислицыной, прозвище приклеилось не случайно. В сороковые годы сюда, к стенам строящегося Архангельского целлюлозно-бумажного комбината (АЦБК), начали свозить людей.
Запуск комбината в 1930-е годы несколько раз переносился, и было решено использовать труд заключенных, чтобы этот процесс ускорить. В те годы это был еще не город, а поселение, которое носило имя Климента Ворошилова. Арестанты жили в бараках, а после запуска завода в них «переехали» репрессированные немцы — трудармейцы (советские этнические немцы из Поволжья и других регионов СССР, мобилизованные в годы войны в так называемую «трудовую армию» на принудительные работы) и репатриированные после окончания войны.
Немцы жили в спецпоселке. В школьном музее есть его макет, воссозданный со слов очевидцев. Там бараки, обнесенные высокой стеной, круглосуточная охрана, комендант. После снятия режима спецпоселения новодвинским немцам запрещали уезжать туда, где они жили перед войной. Со временем бараки снесли, а «немецкая школа» в 1980-х годах переехала в новое здание, сейчас в ней и располагается школа № 2.
Музей истории школы создали в 1985 году, при нем издается газета, музейный вестник, работает школьное радио. А школьники проводят исторические исследования и пишут работы о судьбе репрессированных новодвинцев. По словам Людмилы Христофоровны, изучение истории учит не повторять ошибок прошлых лет, избегать бессмысленной жестокости и наказания невинных людей.
— Раньше на встречи памяти в школу приходили десятки детей тех переселенцев, — говорит Кислицына. — Время уходит. Но потомки этих людей до сих пор живут здесь, работают на комбинате, который строили их деды. Для них наш музей — единственное место, где история их семьи признана и сохранена.
В нескольких сотнях километров, в Котласе — крупном пересыльном узле ГУЛАГа — работает Милитина Клапиюк. Она преподает историю в школе № 17 и руководит музеем «Макариха», который открыла вместе с учениками в 2002 году.
В 1941 году, после выхода указа «о переселении немцев Поволжья», в Котлас депортировали десятки тысяч человек. Очень многие немцы, которые сегодня живут в Коми, прошли Котлас, потому что они прошли трудовую армию. А трудовые колонны формировались именно здесь. Они строили железную дорогу на Воркуту и железнодорожный мост через Малую Северную Двину (при возведении переправы погибли около 25 тысяч человек).
Макариха — это район на северной окраине Котласа. С 1929 по 1934 год здесь держали семьи спецпереселенцев. Тут и хоронили — чаще без гробов и в общих ямах. В 1940-е — начале 1950-х на этом же кладбище в безымянных могилах хоронили умерших рабочих-трудармейцев и спецпоселенцев из поселка Лименда, а также умерших в госпиталях города немцев-военнопленных.
Милитина Владимировна — потомственный педагог и исследователь. В Котлас ее привезли в детстве родители, вернувшиеся с целины. Страсть к раскопкам у нее со студенчества: на практике в лесах Коми она находила могильники XII—XIV веков, наконечники от стрел и даже персидские монеты. Но вернувшись в школу, она поняла: копать нужно не средневековые реликвии, а историю, которая лежит буквально под ногами. Около 20 лет назад Милитина вместе с учениками начала исследование этого места, его результаты опубликовали и оформили в научную статью под названием «Собирать кости не страшно, страшно ходить по ним. История кладбища Макариха».
Для Милитины Клапиюк музей — это не пыльные полки. Она превращает историю в действие. Вместе со школьниками они ставят мини-спектакли, реконструируют события тех лет, опираясь на документы. В школьном музее хранятся макеты разрушенных церквей и личные вещи ссыльных. «История — это память народа, а человек без памяти быть не может», — считает она.
Алексей Мосин:
«Боятся сохранять память о советском терроре не все, и это обнадеживает. Есть примеры, когда память прорастает снизу. Недавно в уральском городе Дегтярск местные жители сами захотели участвовать в акции «Возвращение имен». Там более двухсот человек были репрессированы. Люди собрались у памятного знака, сделали выборку из Книги памяти и читали имена своих земляков. Теперь они планируют делать это каждый год.
Жители одного из домов в Екатеринбурге согласились установить таблички «Последнего адреса». Но потом кто-то написал донос в прокуратуру, и теперь на жильцов давят, утверждая, что таблички установлены незаконно. Пока они висят, но все труднее становится сохранять эти знаки памяти. На фоне того, как реабилитируют фигуру диктатора, память о его жертвах вытесняется.
А еще ко мне часто обращаются потомки. Я нашел архивное дело своего прапрадеда, 80-летнего крестьянина, которого расстреляли, и написал об этом брошюру «В чем же наша мама была виновата?». История страны складывается из таких личных историй. Если мы не забудем историю одной семьи или одного маленького села, мы сохраним и историю всей страны».
Публикация подготовлена совместно с медиа «Новая вкладка»
