Время на прочтение: 16 минут(ы)

Барак для политических

В магаданской колонии политзаключенных и дезертиров держат отдельно от других сидельцев, превращая в новую категорию «опасных»

Автор: Андрей Гришин

Я пишу этот текст из-за границы, из безопасного места, куда уехал в 2023 году из Магадана. На малой родине я был журналистом и главным редактором независимого медиа «Весьма». После этой публикации против меня возбуждено уголовное дело «о фейках про российскую армию», сейчас начались слушания в суде. Вероятный приговор — от пяти до десяти лет колонии.

Если бы не чудесное стечение обстоятельств, прямо сейчас я бы сидел в магаданском СИЗО, ожидая решения суда. А потом меня бы этапировали в так называемую тройку — колонию общего режима. Именно там сегодня сформирован отдельный барак для политических заключенных и дезертиров. 

Мне удалось поговорить с двумя бывшими узниками, которые не так давно вышли из этой колонии, и тремя членами семей сидельцев, отбывающих наказание в «тройке». Эти люди не связаны между собой, но все они подтверждают: «политических» в колонии держат отдельно, стараются изолировать от других заключенных. 

Специально для «НеМосквы» рассказываю, что удалось узнать из бесед: как живут новые колымские политзэки, кто именно сидит в отдельном бараке и почему система не хочет смешивать их с другими осужденными. 

Дисклеймер: Чтобы не нанести вред заключенным колонии и их родным, с которыми удалось поговорить, все имена, возраст и некоторые обстоятельства событий изменены. 

Осколок прошлого

С советских времен за Магаданом закрепился шлейф «города лагерей», откуда шло управление самыми страшными зонами в СССР. Несмотря на прошедшие со времен Большого террора десятилетия, и сейчас можно встретить тех, у кого при упоминании Магадана прежде всего в голове возникают образы лагерей и политзэков. Немалую роль в этом сыграл и фильм Юрия Дудя «Колыма — родина нашего страха».

Между тем сокращение колоний в регионе началось еще в 90-е годы. К 2025-му в Магадане и поселках вокруг осталось всего три колонии. 

Одна из них, строгого режима, находится в 40 км от города в поселке Уптар — ИК-4, «строгач» или «четверка». Еще одна — колония-поселение «Сплавная» с самым мягким режимом, в 35 км от Магадана. 

А прямо в городе — та самая «тройка», исправительная колония № 3. 

После приговора из здания СИЗО в Гаражном переулке (почти центр города) меня бы «утрамбовали» в машину ФСИН и повезли именно сюда.

Ехать недалеко: от центрального проспекта Ленина сворачиваем на Пролетарскую, едем мимо главного собора области (на месте здания Дальстроя, который распоряжался трудом колымских зэков), затем минуем торговый центр с кинотеатром и продолжаем путь в спальный «третий микрорайон» города. Где-то через десять минут можно увидеть «тройку». 

Сюда отправляют в основном «первоходов», людей со статьями небольшой тяжести, плюс тех, кого переводят для облегчения режима. А с начала 2024 года сюда же привозят политических заключенных i (после начала боевых действий количество осужденных по статьям «о фейках», «оправдании терроризма», «дискредитации армии» в Магадане, судя по реестру Росфинмониторинга, только росло) и «отказников» — участников войны в Украине, которые решили не возвращаться на фронт. Всем им выделен отдельный барак.

«И пиздец, шесть лет»

Юрий, сын Галины из Магаданской области, сидит в «тройке» с лета прошлого года. Его осудили за «оправдание терроризма». По рассказу матери, в 2025-м он написал во ВКонтакте несколько комментариев «по пьяни». Примерно через месяц, когда о своих сообщениях уже успел напрочь забыть, полиция с ОМОНом вломилась в его квартиру. 

— Я ему говорила: ну не бери ты вину на себя, если не помнишь, как писал! — вспоминает женщина. — Может, и не ты написал. Может, взял кто телефон, пока ты пьяный был, и написал эти чертовы комментарии. Нет, следователь убедил: признай, дадут ниже нижнего, штрафом отделаешься. Он, дурак, подписал все. И пиздец, шесть лет дали. 

На воле Юрий занимался ремонтами квартир, иногда снимал видео по заказу: рилсы, порой рекламу. Сейчас сидит в «тройке» в специальном бараке с другими «политическими». Рядом с ним на соседних нарах — бизнесмены, пенсионеры, бюджетники, сотрудники СМИ. Все они в какой-то момент попали под прицел местных «центра Э» или ФСБ.

Встреч с сыном Галине не дают. 

— Я пишу заявления и на сайте [колонии], и на госуслугах. Приходит сообщение, что мой сын должен также написать заявление на имя начальника колонии, а он к нему физически попасть не может! Как ни придет, говорят, что нет его, заявлений на свидание не принимают. Но от других-то принимают, нет проблем! Суки ебанные! — эмоционально комментирует Галина.

Есть среди магаданских политзаключенных и «гости» из других регионов, рассказывает наша собеседница Марина, чей муж сидит в том же бараке как дезертир. Например, двое из Якутии. Один врач по образованию, написал критический комментарий в соцсетях. Другой, историк, тоже сел за слова. 

— Его [якута–историка] в «тройку» почему-то привезли, этап он проходил через Хабаровск. Так говорил, что в СИЗО в Хабаровске сидел с одним из инженеров — разработчиков «Суперджета», — пересказывает слова мужа Марина. 

Один из сидельцев попал на зону, хотя, как сам утверждает, вообще ничего не писал. У молодого человека в Украине живет сестра, она рассказывала ему о происходящем в стране. Однажды он выпивал с приятелем и пересказал то, что пишет родственница. 

— И тот, второй собутыльник, начал в соцсетях писать, как страдают украинцы и какие россияне хуевые, что напали. Его берут менты, и мужик рассказывает — мол, писал со слов знакомого, у которого в Украине сестра. Чекисты пришли и за ним. Тот поясняет, что ничего нигде не писал. Силовики берут у него телефон и находят какие-то украинские видосы, который ему скидывал собутыльник. Он объясняет, что видео ему скинули в чате… Короче, ничего не помогло, дали пять лет. За кухонный разговор, по сути, — пересказывает Марина то, что узнала из бесед с мужем на свиданиях. 

«Наши террористы» — так называют политзэков между собой фсиновцы. Относятся по-разному. Некоторые сопереживают, не наказывают за ерунду вроде незастегнутой пуговицы, могут поговорить по-человечески. Другие осторожничают, уверенные, что с «этими надо построже». 

Людей из политического барака водят отдельно и строят отдельно — как «особо опасных», рассказал «НеМоскве» бывший заключенный колонии Георгий, сидевший в «тройке» по криминальной статье: 

— Сейчас там начальник сменился. По слухам, он сказал вертухаям: «Че вы их террористами называете, какие они террористы? Они писатели».

«Где вы такую войну видели?» 

В бараке держат и заключенных с «обычными» уголовными статьями, однако политических и «отказников» там большинство. Соотношение примерно такое: 60% — политзэки, 30% — отказники, 10% — «бытовики», рассказал Егор, который тоже не так давно освободился из этой колонии, где сидел по «народной» 228 статье i (незаконное приобретение, хранение, перевозка, изготовление или переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, а также растений, содержащих наркотики, без цели сбыта) . Он и общался с политзэками, и бывал в их бараке по разным зоновским делам. 

«Отказники» — те, кто пришел с войны в Украине в отпуск, а потом отказался возвращаться на фронт. Всем дали сроки по статье о дезертирстве — по пять–семь лет. 

— Представляешь настрой у мужиков там? Это взрослые люди, 40-50 лет, многие после ранений, с серьезными травмами. Их отказались комиссовать. И вот — суд и колония. 

Со слов этих военных, говорит Егор, в Магадане тех, кто отказывается возвращаться на войну, «ловят по барам, по квартирам, просто силком тащат в самолет и отправляют воевать, даже не судят». Однажды в политический барак привезли мужчину, который в суде доказывал, что он дезертир. В 2023-м его мобилизовали и отправили на фронт, в 2025 году приехал на побывку и решил, что навоевался. 

— Его задержали и пытались насильно и по-тихому связать и отправить обратно воевать, но он устроил скандал, выбил адвоката, — рассказывает Егор. — И на суде адвокат реально доказывал, что мужик — дезертир, самовольно оставил часть. Чтобы его посадили, а не отправили воевать. Получается, раньше нанимали адвоката, чтобы не сесть, а теперь — чтобы сесть. 

Как-то, рассказывает Егор, в колонию наведались «деятели кинематографии из ДНР». Они сняли документальный фильм про войну и показывали его заключенным, вот только понятия не имели, что прямо сейчас перед ними сидят и те, кто воевал. 

Один из них встал и говорит: «Ребят, ну я все понимаю, у вас в кино солдаты на полянке, кушают из котелка супчик, мечтают о будущем. Все красиво, солнечно. Я не знаю, где вы такую войну видели, мы воевали в блиндаже под обстрелами. И ночью одному из наших крысы обгрызли уши. Вот это настоящая история про войну, а у вас что-то сказочное». 

— И группа киношников как-то подпритухла, — вспоминает Егор.

«А вы про нас снимите. Мы все там воевали, и не один год, с ранениями, а сейчас тут сидим», — посоветовали киношникам.

Еще эпизод со слов Егора: когда Путин в августе 2025 года ездил на Аляску на встречу с Трампом, «бугор» [ответственный за барак] от политзэков, поставленный администрацией, заставлял всех смотреть репортажи оттуда. Заключенные ругались: «типа нахер его включил». На что «бугор» отвечал: «Вы что, это же наш президент. Мы его очень любим и ценим. Или вы — нет?». Тогда все «нахмуривались, садились и смотрели».

— Вообще, военные уже во многом согласны с «политическими». Еще и злые они, с опытом боевых действий. А ведь выйдут, так или иначе, — рассуждает Егор.

Алексей, муж нашей собеседницы Марины, сидит в «тройке» за «дезертирство», хотя, говорит женщина, «он свое отвоевал»: осколочное ранение в позвоночник, больно ходить, не может нагибаться. А все равно признали годным и хотели отправить обратно. Алексей отказался, в военкомат не пришел, жил по родным и знакомым, но отследили и поймали. Дали пять лет. 

После встреч с мужем она рассказывает, что вербовщики, которые предлагают отправиться на войну, до сих пор время от времени приезжают в колонию. Агитацию ведут только среди «обычных» заключенных и «отказников». К «политическим» с такими предложениями не лезут, на войну их не возьмут даже при желании.

В последний раз, в январе 2026 года, утверждает Марина, обещали по 3,5 миллиона рублей от губернатора (сейчас размер вырос до 4 млн). 

— В итоге «русский мир» пошли защищать два кыргыза, двое чукчей и один якут. Никто из них не воевал до этого. Муж говорит, они там месяц максимум проживут. Все, кто воевали, сказали «Идите нахер», — рассказывает Марина. — До этого давно никто не соглашался. 

Начальник колонии порой приходит агитировать лично и ругается: «Мы вас, дармоедов, почему кормим? Идите воюйте».

— Приезжают и опера с беседами, — продолжает Марина. — Говорят, «будете пиздеть — получите сроки еще больше». Такая профилактика, чтобы не общались на острые темы друг с другом или другими зэками.

Ее муж выйдет на свободу только в 2029 году.

Барачные порядки

Третья колония в Магадане относится к так называемым красным зонам. В таких — в отличие от «черных» зон с воровскими порядками — режим хуже. Администрация управляет всей жизнью колонии.

В тюремной системы в России есть неофициальное деление на «красные» и «черные» зоны. Оно обозначает, кто реально управляет учреждением внутри, формируя быт и отношения между зэками. 
Красная зона. Власть полностью принадлежит администрации колонии. Порядок поддерживают заключенные-активисты («козлы», «красные», «актив»), сотрудничающие с ФСИН. Обычно для зэка так хуже: строгий режим, постоянный контроль, отсутствие неформальных прав, высокий риск давления со стороны администрации через «актив».
Черная зона. Власть в зоне фактически поделена или принадлежит «блатным» — уголовным авторитетам («черным»). Администрация минимально вмешивается в быт, правила устанавливают воры в законе. Для обычного зэка это значит (в основном, хотя и не всегда): более свободная атмосфера при соблюдении понятий, меньше давления администрации, больше возможностей получить «грев» — неофициальные посылки и другие бонусы с воли, например, мобильный телефон, алкоголь, наркотики. 

Барак, выделенный под политических, рассчитан на 120 человек — как рота в армии. Есть каптерка и «умывалка» с туалетами. Как заходишь — предбанник, дальше нары. Помещение с рядами двухъярусных кроватей, они стоят близко друг к другу, почти вплотную. У каждого зэка есть маленькая тумбочка. Точнее, половина тумбочки, потому что он вынужден делить ее с соседом. Обшарпанные стены, вечный запах сырости и немытых человеческих тел (баня — раз в неделю).

Атмосферу в бараке политзэков Егор характеризует как «дружескую», хотя — «режим и есть режим». 

— Дури разной очень много. Бесконечные шмоны, унижения. В течение дня нельзя, например, сесть на кровать даже в выходные — сразу карцер. 

Подъем в 5:45, отбой в 22:00. При этом ужин — уже в 17:00 часов. В итоге до утра люди ходят голодные. 

Многим нужна медпомощь, почти всем — стоматолог, но об этом «даже речи нет» — как нет и медикаментов: «Полный игнор всех потребностей».

— Днем — бесконечные и тупые хозработы, — рассказывает Егор. — Не те, где можно зарплату получать, а как говорится, лишь бы заебались. Зимой снег бесконечно убирают, осенью лужи лопатами сушат. Одежда старая, тонкая, все мерзнут. 

В целом, барак очень холодный. При суровой стуже стены покрываются инеем изнутри. Но бушлаты дают по уставу — только к ноябрю. Между тем в Магадане уже с сентября минусовая температура, а с ноября — морозы. 

В бытовом плане бараки политзэков от других ничем не отличается. Там «как в обычной зоне — что 70 лет назад, что сейчас», резюмирует Егор.

— Например, сигареты — такая же валюта, как раньше. Кроме того, нужно по три пачки в месяц скидывать на «общак»: для «гарема» [гомосексуалы или приравненные к ним, которые выполняют всю грязную работу], для «атаса» [предупреждение о подходе охраны или начальства] и т. д. Передачки принимают раз в два месяца. Магазин как-то не работал месяц — уволилась продавщица, так все там чуть с ума не сошли без сигарет.

К «политическим» со стороны остальных сидельцев отношение ровное, говорит другой бывший заключенный Георгий.

— К мужикам из барака «террористов» нормально все относятся, никто их не шпыняет. Если ты порядочный человек, не чушка, не гребень i (слова из тюремного жаргона: чушка — оскорбительное обозначение человека, который не следит за собой, грязный, неопрятный, социально низкий; гребень — человек из низшей касты тюремной иерархии, близко к категории «опущенных», обычно слово связано с пассивным гомосексуальным статусом в тюремной системе или с людьми, подвергшимися «опусканию») — проблем не будет. Тем более, там и умные мужики есть: если что, помогут заяву накатать, по юридической части проконсультируют. Есть среди них что-то типа наших «отрицал», которых не нагнешь. Знаю мужика из этого барака, которого взяли за политику (оправдание терроризма — прим. ред.). На суде он сказал, что его единственное желание, чтобы сдох Путин. Вломили по полной, семь лет. На зоне он неугомонный, что называется, «на хую вертит» администрацию. Вертухаям постоянно делает замечания, что они нарушают Конституцию и права заключенных. И вечно сидит в ШИЗО, по сути, в одиночке. Практически не выпускают его оттуда. Но мужик не курит, занимается спортом в камере. В общем, держится. Он выбрал такой путь, его за это сильно уважают.

В «политическом» бараке, рассказывает Виталий, еще один родственник заключенного — все прямо по Солженицыну: люди живут надеждой: ходят постоянные слухи, что война вот-вот закончится, а к празднику объявят амнистию. 

Но даже освобождение «политического» — еще не конец страданий. Недавно из колонии вышел один из сидельцев, осужденный за комментарии по статье об «экстремизме». Суд назначил ему восемь лет надзора, что нетипично много (в среднем дают от одного до трех лет). Теперь в течение восьми лет, каждый день в 22 вечера он должен быть дома и каждую неделю отмечаться в полиции.

Случается, что дела заводят по кругу. Так, одному из узников, со слов нашего собеседника, оставалось сидеть два года, но на него завели новое дело «за донат экстремистской организации». Теперь его могут осудить еще раз и дать уже больший срок.

«Я тоже раньше верил, что будут какие-то изменения, надежды питал, но сейчас думаю, что зря, не надо этого делать, — цитирует Виталий одного из политзэков в магаданской колонии. — Лучше, наоборот, ждать худшего. Тогда, если случится что-то хорошее, будет неожиданно и приятно». 

Постскриптум от автора

В Магаданской «тройке» отбывают срок не какие-то яркие оппозиционеры, диссиденты или политики. Обычные люди, которые что-то «не то» написали в соцсетях. Те, про кого редко рассказывают СМИ. Многие из них в свое время голосовали за Путина, не имели особых претензий к власти, жили простую жизнь, а потом получили реальный за срок за слова, сказанные или написанные в запале или на пьяную голову. Многие из них понимают, что продолжать говорить «не то» дальше — себе дороже, можно нарваться на новый срок. Для многих главное — досидеть и выйти. 

И даже несмотря на это, руководство колонии предпочитает не смешивать их с другими. Почему? Мы не знаем точно. 

Возможно, это «придурь» местного начальства: на всякий случай, чтобы чего не вышло. Возможно, на этот счет имеется фсиновский циркуляр. Не исключено, что у колоний есть свой план по отправке зэков на войну. Тогда руководству совсем не нужно, чтобы кто-то влиял на потенциальных солдат, рассказывая им о том, что творится на фронте. Понятно, что эффективно это сделать не получается: зона одна, люди пересекаются друг с другом на прогулках и хозработах. Но изоляция дезертиров и политических позволяет хотя бы минимизировать ненужное общение. 

Разделение кажется изобретением нынешних фсиновцев, но на самом деле система вернулась к своим старым схемам. 

В начале Великой Отечественной войны ни о какой изоляции речи не шло: всех, кто попадал под реперссивный каток — от дезертиров до случайных окруженцев, — бросали в общие лагеря к обычным уголовникам. Более того, именно репрессированные партийцы, прошедшие гражданскую войну и революцию 1917 года, чаще других брали оружие и шли на фронт в штрафные батальоны — фактически аналог нынешних штурмовых российских подразделений. 

Варлам Шаламов в своих «Очерках преступного мира» вспоминал, как этот эксперимент «смешивания» заключенных закончился для криминалитета  катастрофой. Прошедшие фронт офицеры и солдаты, а также бывшие уголовники из штрафных частей, не собирались прогибаться под лагерные понятия. Они умели воевать, были организованы и представляли опасность как для «социально близких», неполитических заключенных, так и для штатных работников лагерей.

К 1948 году сталинская верхушка поняла, что смешивать таких зэков — это верный путь к восстанию. Тогда был созданы так называемые Особые лагеря (Особлаги) как попытку стерилизовать зону. Власти осознали: политические заключенные вместе с военными создают опасное ядро сопротивления. Так появились лагеря, где «враги народа» сидели отдельно, под номерами, запертые в своих бараках. 

Сейчас доподлинно нельзя утверждать, что создание «барака  для политзэков» в магаданской колонии — обдуманный ход российских властей и закладка новой системы распределения заключенных. Но если это так, то выбор именно Магадана как  полигона для проведения такого эксперимента более чем символичен.