Эскадра, ушедшая последней: главное плавание контр-адмирала Георгия Старка
25 октября 1922 года из Владивостока вышла эскадра Старка: 40 судов, больше десяти тысяч беженцев. Три месяца контр-адмирал вел их через шторм и отказы портов к Маниле.
Автор: Сергей Ташевский
25 октября 1922 года из Владивостока вышла эскадра из 40 судов — все, что осталось от «Сибирской флотилии». Боевые корабли шли впереди, а за ними следовали большие и средние коммерческие пароходы, малые ледоколы, транспорты, канонерки, катера, баржи, с трудом одолевавшие морскую качку. Тяжелая зыбь бросала из стороны в сторону суда, увозившие из России последние части Белой армии, чиновников Морского ведомства, представителей аристократических фамилий, семьи солдат и офицеров. Больше десяти тысяч человек. Всех их отныне объединяло одно слово: беженцы. Они плыли буквально «в никуда», прочь от города, на улицы которого уже входили части НРА (Народно-революционной армии). Позади были враги, впереди не было друзей. Да и само это «впереди» казалось зыбким, неопределенным. Угля, воды, провизии на кораблях было на несколько дней пути, и никто не знал, где теперь доведется ступить на землю. Но этим отчаянным исходом, ставившим трагическую точку в истории Гражданской войны, командовал, возможно, единственный человек, чей опыт и стойкость могли спасти разномастную флотилию, затерявшуюся в ледяных волнах: контр-адмирал Георгий Карлович Старк. Человек, которого судьба будто специально сберегла для этого, главного в его биографии, подвига.
За океан и обратно
Род Старков, по преданию, пришел в Россию из Швеции и Финляндии еще в XVII веке, и его представители с самого начала имели отношение к мореплаванию — так, согласно документам, подполковник Яков Старк в 1667 году был причислен к «государеву судовому делу» и даже участвовал в постройке первого русского военного корабля «Орел». Старки становились капитанами, участвовали в войнах, в их честь называли проливы. Одним словом, морская династия. Правда, бывали в ней и исключения, например, отец Георгия, Карл Старк, основавший в XIX веке в Петербурге юридическую контору. Дела его шли так хорошо, что он даже вложил средства в строительство Дворцового и Троицкого мостов в столице — но тут случилась осечка: подрядчики проворовались, контора разорилась, надо было все начинать заново. И это случилось как раз в октябре 1878 года, когда в многодетной семье Карла Старка появился младший сын, Георгий.
Видимо, море было ему суждено, потому что жизнь его фактически началась с трансатлантического путешествия. В 1880 году отец со всей семьей отправился в Америку, чтобы попробовать себя в качестве фермера. В те годы США действительно были «страной возможностей», и истории успешных переселенцев передавались из уст в уста.
Кому-то удавалось за считанные годы сколотить хорошие состояния. Кому-то — но не Карлу Старку. Через два года он обнаружил, что нажил фермерским трудом только радикулит, и двинулся обратно в Европу. Там, в Германии, он еще раз попытался заняться сельским хозяйством, но этот опыт занял еще меньше времени, пять или шесть месяцев. Опять полное фиаско. Но Карл Старк был упорен. Собрав оставшиеся деньги, он выкупил большое имение под Херсоном, чтобы там, на благодатных черноземных почвах, доказать, что как фермер чего-то стоит.
Увы, это ему опять не удалось. Буквально через несколько недель после того, как он, ожидая прибытия семьи, поселился в имении, на дом напали «лихие люди», и в поисках денег и драгоценностей убили владельца. В южных губерниях России такое частенько случалось. Так что благополучная жизнь в богатой семье (которой юный Георгий почти не успел вкусить) внезапно кончилась. Его матери пришлось устроиться экономкой в какое-то имение под Смоленском, а детей, в том числе и пятилетнего Георгия, отправили к тетке, в Петербург. К счастью, та приняла в их судьбах самое деятельное участие, определила в частные школы и гимназии, и юный Старк получил неплохое образование, которое решил продолжить, поступив в Морской кадетский корпус. Возможно, на его выбор повлиял адмирал Оскар Викторович Старк, который приходился ему двоюродным дядей, но сам Георгий ни разу об этом не упоминал. Да и какой-то особой «тяги к морю» в нем поначалу не наблюдалось. Сперва, по его признанию, он учился и вовсе «спустя рукава»: «В первом же году ухитрился остаться на второй год; тетя говорила, что это из-за болезни; правда, я много болел, но я думаю, что не без лени. Остальные шесть лет я учился средне, некоторые преподаватели меня считали плохим учеником», — писал он в своих воспоминаниях. Но, возможно, тут сказалась его удивительная скромность: иные люди в мемуарах постоянно приукрашивают свою жизнь, а Старк всегда был к себе строг и придирчив. И правда, сокурсники вспоминали, что в области точных наук и навигации он был отличником, преподаватели ставили его в пример.
Так или иначе, 15 сентября 1898 года (то есть в 20 лет) он был произведен в первый офицерский чин мичмана и назначен в 15-й флотский экипаж Балтийского флота, а затем вместе со своим сокурсником и близким другом Александром Развозовым они участвовали в нескольких дальних плаваниях на морских пароходах и крейсере «Герцог Эдинбургский». Развозов, арестованный в 1919 году по подозрению в контрреволюционном заговоре и умерший в июне 1920 года в петроградской тюрьме после операции, вообще сыграл в судьбе Старка важную роль. Они дружили семьями, и Георгий женился на его родной сестре, Елизавете Владимировне. Но все это — позднее. А пока, в 1904 году, друзьям, дослужившимся уже до званий минных офицеров 1-го разряда, пришлось расстаться: Развозов отправился в Порт-Артур, а Старк начал свою службу на крейсере «Аврора». Да, на той самой «Авроре», которая потом стала символом революции. Тогда это был почти новый боевой корабль, один из многих. И не самый лучший.
Сны о Цусиме
Как и многие другие русские корабли того времени, «Аврора» строилась в спешке и состояла из сплошных недоделок. Машины не развивали нужной мощности и постоянно ломались, корпус протекал там и тут. И с инженерной точки зрения она, по общему мнению моряков, принадлежала к «неудачной серии морских крейсеров». Тем не менее, в преддверии войны с Японией корабль был принят в строй, и Старк был назначен на него минным офицером в середине 1904 года.
В первые дни войны «Аврора» отправилась было в Порт-Артур, но с полпути ее вернули в Петербург, где формировалась печально знаменитая 2-я эскадра русского флота. Та самая, которую японцы разгромили в Цусимском проливе. И в середине мая 1905 года лейтенант Старк был на борту крейсера, готовившегося к жестокому сражению. Накануне, как вспоминает корабельный врач «Авроры» Кравченко, Георгию приснился сон, который он пересказывал утром. И сон этот оказался пророческим:
Идем мы мимо Цусимы, а на Цусиме какой-то порт, и вот из него стройно-престройно (не так, как наша) выходит японская эскадра. Передние корабли ее, ближайшие к нам, уже открыли огонь. Недолеты рвутся о воду, поднимают столбы воды, а осколки летят в боевую рубку и поют-жужжат: «Подарочек капитану, подарочек капитану». Проснулся — будят, говорят: «Японские крейсера»…
Спустя несколько часов сон этот сбылся буквально во всех подробностях, когда осколки вражеского снаряда, разорвавшегося рядом с боевой рубкой, влетели внутрь через смотровую щель, и один из них попал прямо в голову капитану «Авроры» Егорьеву. Командир погиб на месте. Старк в этот момент стоял рядом с ним и тоже получил несколько ранений, однако, едва успев перевязать раны, занял место старшего офицера корабля. Много часов подряд он под шквальным огнем перебегал с палубы на палубу, руководил тушением пожаров и заделкой пробоин, спускался в машинное отделение, чтобы «повысить боевой дух». С этим он, по воспоминаниям моряков, даже слегка перебарщивал. Тот же Кравченко вспоминает: «После четырех часов в машину несколько раз спускался уже в роли старшего офицера лейтенант Старк. Как всегда невозмутимый, он прехладнокровно уверял: „«Ослябя» перевернулся? Нет! Да нет же, говорю вам!“ А его же рассыльный за его спиной кивал головой, что, мол, да. Или: „«Бородино» вступил в строй, великолепно идет“, рассыльный сзади: „Никак нет, Ваше Благородие, уже потонул“».
«Авроре», однако, везло: японцы сосредоточили огонь на других кораблях эскадры, и она получила лишь 18 попаданий. Потом опустилась ночь, и японские миноносцы, «добивавшие» русские корабли, ее не заметили — так что она и еще несколько уцелевших судов смогли добраться до американской базы в Маниле, где для русских моряков война закончилась: американцы дали им убежище, но сняли с кораблей вооружение и застопорили машины, пока не будет подписан мирный договор. Потому в Россию и «Аврора», и Старк вернулись лишь спустя много месяцев. Но за время жизни на Филиппинах Георгий хорошо «подтянул» свой и без того неплохой английский, свел знакомство с американскими офицерами, и вообще много узнал об их жизни. Он и не подозревал, что спустя почти двадцать лет все это ему пригодится, когда он окажется здесь совсем в других обстоятельствах и с другой эскадрой…
Пока же его карьера, несмотря на страшный исход «Цусимы», шла в гору. К 1912 году он наконец дослужился до должности, которую занял тогда в чрезвычайных обстоятельствах, в бою — должности старшего офицера «Авроры». В 1908 году женился (как уже упоминалось, на сестре старого друга, тоже морского офицера). Вскоре у них родился сын, потом дочка. Дальние походы «Авроры» надолго отрывали его от семьи, поэтому Георгий, вероятно, с радостью встретил новый чин и новое назначение — он получил звание капитана 2-го ранга и был назначен командовать эскадренным миноносцем на Балтике. Все поближе к дому.
Так он и встретил начало Первой мировой войны, командуя миноносцем «Страшный». Но, вопреки названию, ничего особо страшного с ним не происходило. Он ставил минные поля, участвовал в нескольких мелких стычках с легкими судами и даже потопил маленький немецкий сторожевик (переделанный из рыболовного траулера). За эти неброские подвиги Георгий был награжден орденом Святого Владимира (IV степени), а летом 1917 года его произвели в контр-адмиралы. Именно на Балтике в 1916 году Старк познакомился с адмиралом Колчаком, командовавшим тогда дивизионом миноносцев, но знакомство это началось с ссоры. Во время смотра на корабле Колчак, будучи в дурном настроении, несправедливо придрался к одному из матросов, Георгий встал на его защиту, и… «Александр Васильевич разволновался, и я тоже, в конце разговора мы почти кричали друг на друга», — вспоминал Старк. Тем не менее, спустя несколько дней Колчак сам подошел к нему и признал, что был не прав. «Я искренне поблагодарил его. После этого признания я бы пошел за ним куда угодно. Трудно бывает понять свою ошибку, но еще труднее признаться в ней», — писал Старк в своих мемуарах. И, конечно, он еще не знал тогда, что случай «пойти за Колчаком» представится очень скоро.
С перевернутыми ленточками
Октябрьский переворот, в котором его любимая «Аврора» сыграла столь громкую роль, Старк встретил вдалеке от нее, на базе в Гельсингфорсе. К этому моменту он сам уже командовал миноносным дивизионом, хотя многие считали, что командирских качеств ему не хватает: слишком мягок с подчиненными, слишком внимательно к ним относится. Но, когда власть на кораблях перешла к большевикам, это спасло ему жизнь.
Сын Георгия, Борис, позднее вспоминал:
…Папу матросы очень любили. Когда началась знаменитая «варфоломеевская ночь» в Гельсингфорсе, матросы пришли и говорят: «Ваше превосходительство, разрешите, мы вас запрем в вашей каюте как бы формально и поставим часового. На нашем корабле все вас хорошо знают и любят, но сейчас шпана болтается, переодетая в морскую форму, ленточки перевернуты, чтобы не видно было, с какого корабля, мало ли кто зайдет…»
И вот я помню, был у нас вечером прием, папины сослуживцы у нас обедали. Шесть человек было офицеров и шесть их жен — двенадцать человек сидело за столом. А на другой день утром в обеденный перерыв они все сидели в кают-компании, кроме папы, который был «под арестом» в своей каюте. На корабль совершенно свободно вошел какой-то переодетый «джентльмен» с перевернутыми ленточками. (Тогда все по кораблям военным ходили «братушки» с пулеметами.) Вошел в кают-компанию, и в ту секунду, когда матрос пошел на камбуз, чтобы принести второе блюдо, он всех пятерых из пулемета… Так что папа пришел и говорит: «Из всех, кто у нас вчера ужинал, в живых не осталось никого».
Старк, верный кодексу офицерской чести, не желал иметь с большевиками ничего общего, и оставаться в Петрограде для него стало смертельно опасным. Поэтому летом 1918 года он переоделся в солдатскую одежду, простился с семьей (как оказалось, с супругой — навсегда) и тайком отправился в Казань, где уже формировалась Народная армия (или, как называли ее, армия КОМУЧа), чтобы возглавить речную флотилию белых. Переделанные на скорую руку буксиры и катера, вооруженные пулеметами, под руководством Старка быстро стали заметной боевой силой. Однако — только летом, когда реки свободны от льда. Поэтому осенью Колчак вызвал Старка в Красноярск, где поручил сформировать дивизию морских стрелков. С этой на скорую руку созданной дивизией Георгий и прошел страшную мясорубку 1919 года, которая закончилась знаменитым «Ледовым походом».
Старк отступал вместе с войсками генерал-лейтенанта Капеля, погибшего в этом походе, — и тоже был на волоске от гибели. В разгар зимы Георгий заболел тифом, и солдаты несли его почти бездыханное тело по льду Байкала буквально на руках. Каким-то чудом он выжил, но очнулся уже в Китае, в одной из больниц Харбина.
Там бы ему и остаться — как тысячам выживших в «Ледовом походе». В конце концов, Колчак давно погиб, на Юге армия Врангеля отступила и едва удерживала Перекоп, и было очевидно, что война проиграна. Но еще «на штыках японцев» держался не покорившийся большевикам Владивосток, и, едва придя в себя, Старк по просьбе Временного Приамурского правительства отправился туда, чтобы возглавить Сибирскую военную флотилию — последнее действующее объединение кораблей Русского флота под Андреевским флагом.
Год он приводил эти корабли в порядок, комплектовал их личным составом, и в конце концов флотилия из шести миноносцев, десятка канонерских лодок и множества катеров стала похожа на реальную военную силу. Но вот повоевать ей уже не довелось. Осенью 1922 года стало ясно, что японцы бросают Владивосток на произвол судьбы, и единственное, для чего теперь нужны все эти корабли — эвакуация.
Это произошло внезапно. В сущности, на эвакуацию оставались считанные дни, даже часы: части Народно-революционной армии ДВР и партизаны уже стояли в пригороде. 24 октября они подписали с японским командованием официальное соглашение, по которому японцы были обязаны очистить город на следующий день, к четырем часам дня. Но уже к обеду 25 октября большевики вошли в город и захватили порт.
Однако все, что они могли там увидеть — дым из труб 40 кораблей, транспортов и катеров, уходящих к горизонту. Преследовать их было не на чем — командовавший эскадрой Старк не оставил красным ни одного целого судна.
Три месяца до спасения
Так начался поход, который оказался спасительным для многих тысяч, хотя ни корабли, ни люди не были поначалу готовы к длительному путешествию. Припасов на судах едва хватало на неделю плавания. Старк рассчитывал пополнить запасы угля, воды и провизии в Японии, однако японские власти категорически отказались принимать корабли в своих портах, разве что позволили закупить уголь и воду. Спасибо и за то, ведь из Владивостока красное командование каждый день слало японскому правительству депеши с требованием арестовать и вернуть корабли как «советскую собственность». Тогда — под конвоем японских миноносцев — флотилия Старка отправилась к берегам Кореи, но и там повторилась та же история. Уголь и воду дали, но потребовали от капитана немедленно покинуть порт. На третью неделю пути эскадра добралась наконец до корейского Фузана (оккупированного, впрочем, на тот момент японцами). Там небольшой части пассажиров, желающих остаться на берегу, удалось сойти на берег, а другая часть собиралась остаться в Шанхае, куда уже добралось множество беженцев с Дальнего Востока. Но переход до Шанхая внезапно оказался очень тяжелым: не дойдя до него всего пару сотен миль, эскадра попала в жестокий шторм, который разметал корабли. Во время этого шторма при неясных обстоятельствах погиб охранный крейсер «Лейтенант Дыдымов», унеся на дно почти 50 человек, а десять или двенадцать кораблей получили серьезные повреждения, требовавшие срочного ремонта. Кое-как собрав остатки эскадры, Георгий наконец привел ее на Шанхайский рейд. Пассажиры, потрясенные штормом и гибелью товарищей, умоляли отпустить их на берег, и Старк не стал им перечить.
Он и сам сперва полагал, что Шанхай станет конечной точкой их непростого пути, но уже ходили слухи, что отношения китайцев с советской властью сильно изменились: все боевые части белых, ушедшие в Китай, разоружались, людей интернировали и содержали в очень тяжелых условиях, а русские корабли, зашедшие в китайские порты, рисковали быть арестованными и выданными большевикам.
Большевики вообще имели на боевые корабли, особенно на миноносцы, серьезные виды. Во Владивостоке, рядом с недружественной Японией, у них не было ни одного, поэтому они не мытьем, так катаньем пытались заполучить эскадру Старка назад. Когда она еще стояла в Фузане, к Георгию для переговоров направили Владимира Белли, советского морского атташе в Китае, чтобы он уговорил Старка вернуть корабли Советам. Белли и Старк отлично знали друг друга, они были когда-то сослуживцами, и встреча предполагалась драматическая: большевик (Белли уже вступил в партию) и белый офицер! Может, они не подадут друг другу руки? Или обнимутся как друзья? На это и был расчет. Белли даже, говорят, попросил прислать из Петербурга фотографию семьи Старка, о которой тот уже много лет не имел вестей. Мать с детьми сфотографировались в полный рост, чтобы отец понял, до какого размера они выросли за это время, и фотографию курьерской почтой срочно доставили в Китай. Но надо было знать Старка! Он встретился с Белли тепло и по-дружески, искренне поблагодарил за фото, а затем (хотя морской атташе обещал ему и другим офицерам амнистию, карьеру и множество наград в Стране Советов) холодно и спокойно отверг предложение. Когда же Белли начал настаивать, Старк предложил собеседнику «немедленно покинуть Фузан во избежание плохих для него лично последствий».
Теперь уже было ясно, что оставаться у побережья Китая ему и его командам становится смертельно опасно. Практически все «штатские» сошли на берег в Шанхае. Кто-то остался в городе, кто-то решил на свой страх и риск возвращаться во Владивосток. На военных кораблях, которые временно стояли на внешнем рейде, остались только сухопутные части флотилии, кадетские корпуса, чины морского ведомства и их семьи. Всего около двух тысяч человек — все, кому на берегу грозила явная опасность. И, хотя корабли были сильно потрепаны штормами и требовали срочного ремонта, 11 января Старк распорядился сниматься с якорей — и выдвигаться в Манилу.
Шел уже третий месяц их затяжного плавания, нервы матросов и офицеров были напряжены до предела. До Манилы дошли не все. В районе Пескадорских островов затонуло посыльное судно «Аякс», налетев с полного хода на каменистую банку. Почти весь его экипаж погиб. Тем не менее, остальные корабли 23 января — то есть спустя три месяца после выхода из Владивостока — достигли Филиппинских островов. И это было для них спасением.
Американцы радушно приняли беглецов. Кое-кто из американских офицеров еще помнил Старка, поэтому к русским морякам отнеслись крайне дружелюбно. После дезинфекции и бани члены команд вернулись на корабли, женщин и детей разместили на берегу, а Американский Красный Крест спешно доставил провизию. После холодной зыби Владивостока на берегу под пальмами и палящим солнцем путники чувствовали себя как в раю (говорят, недостаток ощущался лишь в легкой одежде, столь необходимой в жарком тропическом климате, особенно женщинам). Личное оружие офицеров и матросов было взято под охрану, но даже запасы для артиллерии и пушки остались нетронутыми. И вообще, им была предоставлена полная свобода выбирать себе дальнейшую судьбу.
Старк прекрасно понимал, что теперь каждый пойдет своей дорогой. Однако и тут он нашел способ позаботиться о своих командах. В течение трех или четырех месяцев он продавал американцам корабли, находя на каждый лучшего покупателя, а вырученные деньги в равных долях раздавал матросам и офицерам. В итоге каждый из них получил как бы «стартовый капитал» для новой жизни, и многие сумели воспользоваться этими деньгами с умом.
Большинство переехало в США, кто-то перебрался в Австралию, Новую Зеландию, в Китай и в Европу, а полтора десятка морских офицеров флотилии Старка остались в Маниле, где была организована кают-компания под председательством адмирала Владимира Ковалевского. После Второй мировой войны они переехали в Америку. Сам же Старк вместе с несколькими офицерами в конце 1923 года отправился в Европу, в Париж, где он надеялся воссоединиться с семьей. С собой он вез отчет о своем трехмесячном плавании и бухгалтерские ведомости, которые вместе с деньгами, оставшимися от продажи судов, передал великому князю Николаю Николаевичу (в 1922 году его провозгласили императором всероссийским на территории Дальнего Востока, и, очевидно, Георгий считал его своим единственным начальником). Себе из денег, вырученных за корабли, он не оставил практически ничего.
Париж. Семья. «Старковцы»
Еще во время стоянки в Маниле Старк сумел найти способ через подставных лиц наладить переписку с детьми и супругой, а затем начал отправлять им посылки с едой, которые в голодном Петербурге начала 20-х годов оказались спасительными. Сгущенка, шоколад, мясные консервы… Все это им приходилось получать с осторожностью, чтобы не привлечь внимания ОГПУ. Но в 1924 году супруга Старка, Елизавета Владимировна, умерла от туберкулеза, и дети остались одни. Дочери, Татьяне, на тот момент было 11 лет, а сыну, Борису — 15. И Старк решил сделать все, чтобы переправить их в Париж.
Самому ему никак нельзя было хлопотать о судьбах детей — он ведь давно на страницах советских газет фигурировал как смертельный враг советской власти, укравший корабли и спасший от возмездия белое офицерье! Поэтому действовать пришлось через дальних знакомых. И действовать надо было быстро — «окно возможностей» для выезда из Советской России стремительно закрывалось. Поэтому Георгий нашел знакомых в Финляндии и организовал детям приглашение как бы от двоюродной тети, роль которой согласилась сыграть супруга его знакомого офицера.
Спасало ситуацию то, что советская власть, которой вполне хватало своих сирот и беспризорников, была в принципе не прочь избавиться от них. Но подозрение, что дети белого офицера отправляются к отцу, мешало выдать разрешение. Сыну и дочери приходилось разубеждать чиновников, говорить, что от отца уже восемь лет нет никаких вестей, и они даже забыли, как он выглядит…
В конце концов это сработало, и разрешение они получили. Но ехать уже пришлось без всякого сопровождения — шел 1925 год, и для взрослых советские границы становились с каждым днем все более непроходимыми. Поэтому от границы им пришлось добираться в Париж самостоятельно.
«Мы сели и поехали. Мамина сестра довезла нас до границы (Белый остров, по-моему, был) и потом ушла. Мы с сестрой переехали через границу, на следующей станции вошла крупная тетенька: „Здравствуйте, я ваша тетя!“ — „Очень приятно!“ — „К папе едете?“ Тут уж можно было открытым текстом говорить…» — вспоминал об этом Борис.
«Подставная тетя» помогла детям оформить документы и посадила их в поезд до Берлина, где их встретил отец. У него еще оставалось немного денег, их хватило, чтобы снять в Париже на окраине просторную квартиру. В ней поселилась их тетя (на сей раз настоящая) со своими детьми, и Старк — со своими. Чтобы как-то сводить концы с концами, Георгий решил купить машину и зарабатывать таксистом. Ему уже было под пятьдесят, но он сдал все экзамены по вождению и ремонту автомобиля и выдержал проверку на знание улиц Парижа. В этом ему помогли дети, которые с утра до вечера ездили на велосипедах по городу, составляли карты и рассказывали о правильных маршрутах. В конце концов контр-адмирал стал первоклассным парижским таксистом — не хуже, чем князья из родов Гагариных, Оболенских, Мещерских, Трубецких, ставшие его коллегами по цеху. Впрочем, денег все равно не хватало, тем более что Старку фактически приходилось содержать две семьи. Но постепенно ему начали приходить из Америки, с разных адресов, посылки и денежные переводы.
Это были весточки от моряков и офицеров его флотилии, обосновавшихся в США. Он и не подозревал, что они давно называют себя «старковцами», и даже отмечают каждый год свое чудесное спасение. Вот что писала об этом пресса:
В субботу 1-го июля [1933 года] исполнилось 10 лет со дня прибытия в Сан-Франциско с Филиппинских островов 530 человек «старковцев». Около 150 бывших чинов Сибирской флотилии с их семьями собрались в «Калифорния Выменс-клуб» отметить этот день. В одном из залов в центре огромного кормового Андреевского флага с «Варяга» поместился большой портрет адмирала Старка. Перед началом торжественной части банкета были сделаны фотографические снимки группы. После этого оркестр под управлением М. Коландса исполнил «Коль Славен»…
Официально «Общество старковцев», впрочем, так и не было создано (сам Старк, при его природной скромности, наверняка бы этого не допустил), но помощь ему из Америки приходила регулярно. И, разумеется, не только ему, но и другим нуждающимся морякам, участвовавшим в том знаменитом походе…
Щепетильный Старк как мог этой помощи избегал и продолжал работать таксистом вплоть до оккупации немцами Парижа. Тут работу пришлось оставить: немцы требовали от бывших русских офицеров сотрудничества, а Георгий категорически отказался и потерял лицензию. Но Старк не мог сидеть без дела. В 1943 году он написал воспоминания, большой том, где рассказывал о своей жизни с детства и до 1916 года. До начала русских революций. И озаглавил его: «Моя жизнь». Получается так, что после революции жизни у него будто и не было. Времена революции и Гражданской войны он вспоминать не любил и практически не рассказывал о них даже своим детям…
Когда-то, может, мы бы его не поняли. Но сегодня, в эпоху новых изгнанников, это понятно вполне. Георгий Старк был предельно честен перед самим собою и не считал свой подвиг важным на фоне той катастрофы, которая обрушилась на его родину. Поэтому и полагал свою жизнь законченной в 1916 году. Однако его соратники считали иначе. И когда он умер в Париже третьего марта 1950 года (а, стало быть, уже не мог никому перечить), ему устроили такие похороны, каких редко когда удостаивался какой-либо адмирал. Роскошная процессия шла через полгорода. Впереди шли малолетние внуки и несли кортик, палаш и треугольную шляпу адмирала, следом шло духовенство, а дальше несли крест, венки, контр-адмиральский флаг и прочую парадную атрибутику, которая, несомненно, заставила бы Старка, будь у него хоть малая возможность, восстать из гроба и все это прекратить. Но такой возможности у него уже не было.
Он лежал в белом кителе с адмиральскими погонами, среди сотен букетов цветов. Его хоронили под приспущенным флагом с транспорта «Байкал», на котором он совершил переход из Владивостока в Манилу. И, вероятно, контр-адмирал Старк был первым в истории контр-адмиралом, который удостоился таких почестей не за то, что отправил на тот свет тысячи людей. А за то, что их спас.
