Система мембран и капсул. Империя и мусульманская община

Все эпизоды подкаста «Дальше мы сами». Слушайте нас на всех музыкальных сервисах

Санкт-Петербургская Соборная мечеть. Фото с сайта dum-spb.ru
Санкт-Петербургская Соборная мечеть. Фото с сайта dum-spb.ru
В начале XX века мамлякат именно воспринималась как религиозное пространство, родина российских мусульман... Ментальные границы этого пространства совпадали с границами Российской империи, но при этом это не концепт, который был спущен сверху. Интересный ...эффект усвоения имперской практики.

СТУДИЯ: Имперская практика оказывается частой темой нашего разговора. До какой степени империя хотела управлять, а что оставляло на усмотрение самоуправления – местного, регионального или даже в масштабах всей страны. Это подкаст «Дальше мы сами». Меня зовут Андрей Аллахвердов. Здравствуйте.

В нашем подкасте, когда мы говорили о Кавказе и Центральной Азии, наши эксперты уже рассказывали о том, как было устроено управление и самоуправление в регионах, где в большинстве жили и живут люди исламской культуры. Сегодня продолжим, но разговор с историком, доктором философии Альфридом Бустановым будет несколько в ином ключе.

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Я хотел с самого начала обозначить, что постановка вопроса об управлении, самоуправлении, это изначально довольно иерархичная тема, которая приоритизирует язык империи. Язык колониального включения мусульманского населения в некую внешнюю структуру, которая организует, предписывает правила игры, некую правовую площадку, с которой необходимо иметь дело. И здесь как будто бы есть некоторое противоречие с подразумеваемыми надеждами по поводу самоуправления. Что, если, например, нас не устраивает какое-то централизованное управление, то положительный антипод этому – это самоуправление. Что вот, мол, у них, у подданных империи есть какие-то формы самоорганизации, которые можно поддерживать, к которым можно вернуться, которые можно как-то красиво описывать и говорить, что они лучше, чем какие-то центральные формы управления. На самом деле, что управление, что самоуправление – это примерно все из одного и того же вокабуляра, это регистр воображения имперского пространства, который, собственно говоря, мало имеет общего с репертуаром исламского пространства.

Если говорить про какую-то конкретику, то те формы взаимодействия с конкретными локальными мусульманскими сообществами на Северном Кавказе, во внутренних регионах Российской империи строилось по принципу того, что нужны некие посредники между имперской властью и местной общиной. Желательно, чтобы эти люди в лучшем случае понимали русский язык, как минимум могли бы на своих местных языках, на тюрки или на арабском, сформулировать собственную жизнь, значит, и отчетность, и документацию в каких-то формах, которые близки и понятны имперской делопроизводственной машине. Приведу пример, несколько, может быть, банальный. Каким образом в православных общинах, и не только православных, велся учет родившихся, умерших, регистрации брака и развода? Это метрические приходские книги, правда же? Так вот, со второй четверти XIX века во внутренних регионах Российской империи для мусульман также были введены вот эти самые метрические книги, которые заполнял местный имам.

Из письма вице-губернатора Н.Ханыкова в Оренбургское губернское правление, 26 февраля 1827 года

При рассматривании дел Совестного Суда малолетних, впадших в преступления, часто встречается надобность в справках по метрикам о летах таковых подсудимых. Также весьма нередко бывают нужны при приеме рекрут […] Когда встречаются подобные обстоятельства по делам магометан, то истинное число лет их никогда верно узнано быть не может, ибо время рождения магометанских младенцев нигде и никем не записывается, от этого и все сомнения остаются неразрешенными. Дабы устроить часть сего, я необходимо нужным нахожу вменить Оренбургскому Духовному Магометанскому собранию в обязанность завести и рассылать по всем Магометанским Муллам и прочим духовным лицам такие же шнуровые книги или метрики для записи новорожденных, какие ведутся христианам священниками, с тем чтобы по истечении года книги сии обращаемы были в означенное Собрание […], а при мечетях оставались копии с них.

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Если, подумать о том, чем являлись эти духовные управления, которые аккумулировали вот этот комплекс документации, который складывался на местах, то это та же самая попытка создать некий орган, институцию в рамках Российской империи, которая была бы ясна для чиновничьего аппарата и являлась бы такой мембраной между имперским управленческим аппаратом с одной стороны и локальными общинами с другой. Даже здесь больше мембран. Одна мембрана — это, собственно, духовное управление, мусульман, Магометанское духовное собрание, а с другой стороны — это имамы, которые зачастую выполняли роль как раз таких местных людей, которые не то, чтобы даже реализовывали самоуправление, но реализовывали собрание документации. Многие документы такого рода в имперском пространстве, они так или иначе продиктованы требами, форматом и формуляром даже можно сказать российской имперской документации. Поэтому здесь говорить об аутентичном, именно мусульманском таком формате самоорганизации не приходится. Всё то самоуправление, которое существовало по отношению к российским мусульманам, оно вот как бы сводилось к попыткам государства сделать ислам понятным. И тогда появлялись там, скажем, институты местных старшин, которые имели дело с имперской администрацией. Если копнуть чуть глубже, то здесь, конечно, начинается нюанс. Скажем, вот эти старшины, например, в Сибири, в районе Тобольска были такие Кульмаметьевы, а на рубеже XVIII-XIX веков они в своих руках концентрировали власть, признанную имперской администрацией.

СТУДИЯ: Авазбакей Кульмаметьев, как выяснили историки из документов, приехал в Тобольск из Бухарского ханства и в конце XVII в. Ему была передана власть над служилым и ясачным сибирско-татарским населением а его сын Сабанак, единственный из представителей знати, управлявшей сибир- скими татарами, был возведён в дворянское достоинство и стал именоваться мурзой. Его потомкам удавалось в течение 150 лет занимать должность головы тобольского иррегулярного легкого казачьего войска, которая стала фактически наследственной.

АЛЬФРИД  БУСТАНОВ: Они виделись как такие модераторы и посредники между империей и местным сообществом. Но это такой двуликий Янус. С одной стороны, они одним ликом были направлены в сторону имперской администрации, понимали, как нужно себя действовать, какого рода документацию предоставлять. С другой стороны, у них был понятный авторитет и понятные источники власти для мусульманского сообщества, поскольку такого рода люди имели в том числе и земельные угодья, нередко были связаны с торговлей, то есть концентрировали в своих руках определенного рода ресурсы и капитал. И в то же время, либо сами они были религиозными деятелями, и тем самым обретали духовную легитимность. Нередко такие источники власти и авторитета могли быть связаны с родством с семьей пророка Мухаммада, это так называемые саиды, шарифы, ходжа, определенные семейства святых, которые возводили себя либо к пророку Мухаммаду, либо к местным авторитетным святым, и такого рода семьи и люди формировали группу людей, отвечавшую за деятельность общины. Это часть, которая была направлена, собственно, к людям, к общине, она говорила на другом языке, имела некие другие источники власти и иные источники легитимации, зачастую не связанные никак с имперским языком.

В Поволжье, скажем, в той же первой половине XIX века мы знаем в сельской местности институт ахундов. Ахунды это тоже региональные религиозные деятели которые решали вопросы семейного права на основе исламского исламской традиции, исламских классических источников. Там были определенные дискуссии, дебаты по этому поводу на исламских языках, которые могли и не быть связаны никак с имперским языком. С другой стороны, поскольку все-таки статус обязывал, это не просто была позиция мусульманского ученого, который вне контекста выдавал свои богословские суждения. Все-таки эти позиции были административными, можно сказать, чиновническими. Например, был такой Фатхулла аль-Урави в Казанской губернии, который сочетал в себе вот такую любовь к традиционным исламским наукам, с одной стороны, и стремлением всячески пользоваться привилегиями такого вот имперского административного контекста. Были другие случаи тоже того же рода, но я не уверен, что это можно называть самоуправлением.

На Северном Кавказе, в Дагестане, в частности, уже в имперский период, это конец XIX –  начало XX века, это институт казийских судов, в которых также разбирались дела, касающиеся семейного права, наследственного права. И мои коллеги занимаются, исследованием документации, которая производилась судейством, и обратили внимание на то, что к началу ХХ века мы имеем дело с таким гибридом. С одной стороны, эти суды должны были отчитываться и отправлять документацию в какие-то светские имперские институции. С другой стороны, были документы, которые они подшивали себе в собственные сборники, и эта документация не предполагалась для какой-то передачи для имперских институтов. То есть, есть автономное интеллектуальное и психологическое пространство казийских судов – если хотите, упрощая, пространство шариата  в том числе в институционализированном виде, в котором архивируется знание о самом себе. Мы об этом мало знаем, в основном как раз таки из-за того, что основной фокус в исследованиях диктуется по-прежнему имперским фокусом. Ислам в истории Российской империи становится интересным главным образом тогда, когда вовлекается государство, когда есть какой-то административный интерес, когда империя регулирует, включаются какие-то законы, может быть, репрессии, создаются новые институции, формируется новый язык для понимания ислама. Это очень ориенталистская система, в которой как будто бы исламские культуры, смыслы и репертуар не имеет смысла сам по себе, до тех пор, пока глаз внешнего наблюдателя не остановится на вот этих феноменах. У нас мало представления о формах самоуправления или о том, как называть такого рода феномены. Может быть, даже нет адекватного языка, который бы схватывал бы четко такого рода ситуацию. Не хватает исследований, которые бы подходили к предмету несколько более творчески, то есть смотря на те документы, на те ситуации, которые выходят за пределы имперского взгляда.

СТУДИЯ: Вы упомянули эти мембраны, то есть один мир соединен с другим миром посредниками. Таким образом, империя в принципе, старается, если я правильно понимаю, унифицировать все. Сделать непонятный ей мир понятным и управляемым. Но как управляется тот мир, который внутри мембраны, мы же имеем представление?

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Более или менее. Представьте себе ситуацию, когда речь идет, например, о каком-то наследственном деле. Делится имущество, большой куш. Вообще принято, например, решать этот вопрос через обращение к мусульманскому ученому, чтобы он согласно традиции всё расписал, определил и так далее. Но если сильные акторы в этом деле видят, что они оказываются обделены, они хотят, чтобы вопрос был решен по-другому, они могут обратиться к имперской администрации и решить этот вопрос в собственную пользу, например, если такое дело возможно, через взятку, через понимание того, где есть расхождение между шариатским мнением и буквой имперского закона. Поэтому не случайна метафора мембраны, или, может быть, серой зоны между этими мирами. Потому что вот эта двойственность, или множественность, гибридность, она всегда давала возможность разного рода акторам внешним, внутренним, таким вот трикстерам, манипулировать правилами игры, извлекать выгоду из того, какие есть возможности в той или иной сфере. Если по-шириатскому не очень хорошо, то можно проводить по имперскому, и наоборот. Хороший же, так сказать, аргумент всегда можно сказать, ну что там, видите, по государственному не очень получается. Давайте по понятиям разберемся.

СТУДИЯ: Ну, шариат – это все-таки не по понятиям.

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Я так сказать, привожу иную метафору, но она может быть понятна для уже современного человека. Сегодняшние параллели не буду приводить, но в современном мире примерно так тоже это происходит. Актор может обращаться к разным уровням и апеллировать к ним в свою пользу. А какие это акторы были внутри, возвращаясь к вашему вопросу? Скажем, это купечество, которое имело капиталы влиять на решения, которые принимаются.  Можно сказать, что община – махалля – она тоже актор. Мы нередко видим документы, в которых перечисляются люди, которые выступают как члены общины, договаривающиеся с соседями об аренде земли. Там в этих документах нет империи напрямую, там нету даже шариата. Это горизонтальная история, когда две общины договариваются друг с другом.  Есть группы, прослойки, даже сети международные или региональные мусульманских ученых, суфиев, иных групп, которые также с опорой на мусульманскую традицию и авторитет тоже являлись важными акторами в определенном роде решений. И четвертая – это группы служилых людей, которые виделись с имперской администрации такие старшины, служившие посредниками между государством и общиной. Понятно, что это разделение на четыре группы, оно очень условное, потому что один и тот же человек, он мог находиться сразу в нескольких статусах: купеческая составляющая могла пересекаться с религиозной, эти же люди, они могли быть теми же старостами там, да, на региональном, локальном уровне.

СТУДИЯ: А в империи, в принципе, могло бы быть по-другому или это единственный путь?

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Гибридность как норма. Вот эта сложность, игра с разными регистрами, и такая какая-то хитрость, возможность оперировать разными языками и дискурсами — это как раз есть характеристика империи. С одной стороны, вроде бы, все разложены по каким-то вот таким капсулам – этнографическим, классификационным, где есть мусульманские регионы, христианские, какие-то другие. Но при приближении эти классификации не то что рушатся, но оказывается, что это такой wishful thinking, что там между этими группами существуют какие-то непреодолимые границы. Ну вот такой феномен, как отпадение крещеных в Поволжье в ислам в середине XIX века. Целые группы чувашей, удмуртов переходят в ислам. И среди них арабографическая грамотность присутствовала. Это как раз таки показывает гибридный мир, в котором идентичности были многослойные, и границы между этими общинами со своим устройством были очень проницаемы, диффузны. И в принципе, как вы говорите, это не исключение из правил. Множественность, гибридность и вариативность различного рода вариантов управления, самоуправления, включение в имперскую игру, выключение, это абсолютно нормальная вещь для имперских ситуаций.

СТУДИЯ: Вот рядом существует другая империя – Османская, где, большинство мусульманское. Там как-то по-другому все это было устроено?

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Нет, во многом очень близко. Понятно, что позиционирование было такое, что там халифат, а исламское государство и прочее. Но здесь тоже много всяких моментов. Поворот к модернизации и европеизации в XIX веке в Османской империи, что делало ее во многом близкой к Российской империи по определенного рода техническим параметрам и административным, управленческим в том числе, в том, как устроено модерное государство. Османская империя для российских мусульман в разное время по-разному воспринималась, но интересно, что она служила примером не столько, может быть, для самих мусульман, сколько для российской имперской администрации. То, как внутри Османской империи было устроено взаимодействие с разными группами населения, потому что там же были греки, армяне и многие другие, разные конфессии, разные народы, разные языки. И еще в XVIII веке Российской имперской администрация, естественно, интересовала, как вот это многообразие может управляться. Есть такое мнение, вполне оправданное, что само появление Муфтията, духовного многометанского собрания в Оренбурге, а затем в Уфе, под конец XVIII века в России, как раз таки было вдохновлено османским примером. Для российской администрации, может быть, не совсем было понятно, что за множество вот этих акторов, каких-то переливающихся друг к другу на уровне локальных общин, и что там за соперничество между ними, в общем, какой-то непонятный мир. Давайте-ка мы сделаем, как в соседней империи, будет, такое министерство для мусульман, через которое мы туда будем направлять свои требования по предоставлению информации, и сформировать дискурс, через который ислам и мусульмане в империи становятся понятными для управления.  

Из Указа Екатерины II об учреждении должности Уфимского Муфтия и Мусульманского Духовного Собрания генерал-губернатору барону Игельстрому

Приняв за благо представление ваше, чтоб муллы и прочие духовные чины магометанского закона […] определялись не инако, как по ученении им надлежащего испытания и с утверждения наместнического правления, повелеваем вам произвесть сие в действо, и вследствие того учредить в Уфе духовное собрание магометанского закона […] в духовном собрании помянутом председательствовать первому ахуну Мухамет Джан Гусейну, коего мы всемилостивейше жалуем муфтием, с произвождением ему жалованья по 1500 рублей на год, с ним заседать 2 или 3 муллам из казанских татар, в верности к нам и добропорядочности испытанным.

СТУДИЯ: Насколько вообще исламский мир принимал участие в жизни империи? Говорим ли мы о том, что это были какие-то обособленные области, где была своя жизнь, и которые империя просто контролировала? Или все-таки это была достаточно полноценная часть жизни империи?

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Здесь тоже зависит от разных подходов. Есть исследователи, антропологи, которые утверждают, что все культуры в мире уникальны, и, соответственно, задача исследователей показать эту уникальность, посмотреть на то, как эти культуры самоценны. Есть другой взгляд, который как раз-таки приоритизирует имперскую такую составляющую, в которой важно участие в имперских институтах, в имперском языке устройства, делопроизводства и прочее. И все, что выходит за рамки фокуса на государство, оно как будто становится не особенно важным или, может быть, даже опасным. Разговор об исламе, он же такой: либо ты лоялен, либо ты какой-то непонятный, скорее всего, ваххабит. Других вариантов же как будто бы нет на земле. И между этими двумя полюсами складываются вариации того, как одни и те же исторические акторы и участвовали, и были включены, может быть, в одних эпизодах и в одних ситуациях включались в имперскую игру, а в других ситуациях предпочитали быть верными каким-то собственным мировоззренческим установкам или определяли их сами. Например, тот факт, что все имамы там внутренних районов, регионов Российской империи должны были заполнять вот эти метрические книги, это говорит о том, что они участвовали просто в формировании архивного тела империи, так или иначе, пусть даже вот там на исламских языках. С другой стороны, эти же люди писали поэзию, создавали какие-то культурные вещи, участвовали в оккультных практиках и, в общем, каждый день делали что-то помимо того, что они заполняли государственной бумаги. Это даже не мозаичность, а переплетение.

Ну как описывать такую ситуацию? Как шизофрению, когда человек одновременно борется и одновременно поддается? Так не бывает. Это все равно некий комплекс мировоззренческий, который складывался веками, когда Россия действительно воспринималась как религиозное пространство для мусульман, и даже был выработан особый термин для этого – мамлякат. Мамлякат, как родина мусульман, которая в принципе, совпадала с границами Российской империи более-менее. Что, кстати говоря, во многом не совпадает с советскими концептами представления о пространстве, которое уже делило на национальные границы, республики и прочие национальные идентичности. Но до начала XX века, в принципе, общее пространство такое вот, мамлякат, оно, по крайней мере, интеллектуально, уже сложилось. Это не какой-то имперский концепт, который спущен был сверху. Это именно то, что было выработано изнутри. Интересный может быть эффект усвоения имперской практики.

В начале XX века мамлякат именно воспринималась как религиозное пространство, родина российских мусульман, в которой все эти институции были расположены, в которой была своя история, в том числе архитектурно оформленная, архитектурная и письменная. Это не административный концепт, а, скорее, эмоционально-культурно-религиозный, это философское восприятие пространства. Я бы даже не сказал, что он политический, потому что у него не было такого пафоса. Эмоциональный – безусловно, особенно среди мухаджиров, переселенцев из Российской империи в Османскую, возвращаясь опять же к османам. Они в своих стихах, когда они писали о тоске по своей родной земле, мамлякат там присутствует в полный рост. Или когда Риза Фахретдинов, один из крупнейших историков и богословов российских мусульман,как раз  пишет историю этого пространства, он говорит о том, что это вот мамлякат.

СТУДИЯ: Можем ли мы каким-то образом использовать этот опыт?

АЛЬФРИД БУСТАНОВ: Ну, во-первых, я бы сразу отсек любые какие-то романтические воспоминания по поводу чего-то того, что было в прошлом, будь это какие-то имперские или национальные формации. Нужно воображать мир по-новому в каждом дне, и создавать какие-то новые идеи, новые языки, которые пригодятся завтра. Что там переживать по поводу империи? Была она, будем ее изучать в истории, но это не повод для того, чтобы копипастить институции из прошлого. Это все было, и это не плохо, не хорошо, оно было. Соответственно, что взять с собой в будущее? Главное – это вот во многом самоценность многообразия, многовариативности, многослойности. И одна из таких вот вещей, которую я часто студентам говорю, это нормально, когда тебе что-то непонятно. Когда ты приходишь на выставку, посвященную незнакомой культуре, тебе не должно быть там все понятно, и очень странно, если там все узнаваемо. Вот эта вот ценность непонимания, ценность процесса учебы versus узнавания. То есть узнавание – это когда ты видишь в объекте знакомые черты. А я говорю о процессе именно обучения, когда ты смотришь на предмет и думаешь почему так, что это значит, что это значило раньше, какая эволюция функционала без навязывания собственного какого-то там эмоционального ряда, интерпретации, классификации и прочее. Наверное, совсем от навязывания невозможно избавиться, уж слишком богат репертуар, так сказать, интеллектуального насилия над всем, чего только существует на Земле, но попробовать раз-узнать этот мир, сделать его вновь непонятным, неясным, задающим скорее вопросы, нежели дающим уже знакомые ответы. Вот эта культурно-философская вещь, она и лежит в основе, она всегда лежала в основе того пространства, о котором мы говорим. Я думаю, что она объективно будет продолжать существовать на горизонтальном уровне, на уровне улицы, на уровне взаимоотношений между людьми.

СТУДИЯ: Я благодарю историка и философа Альфрида Бустанова за очень инетересный разговор. Это был подкаст «Дальше мы сами». Слушайте нас, комментируйте. Нам очень важно ваше мнение. До встречи.