«Культура коренных — она как котеночек маленький. Вот он, у тебя за пазухой»
Как нанайскую культуру и язык сохраняют сами нанайцы, их современные потомки и даже те, у кого в роду нанайцев никогда не было
В 2024 году хабаровский музыкальный музей «Мир говорящих машин» выпустил альбом местных музыкантов «Шуми, восток». Один из треков — песня на нанайском языке в современной аранжировке. Казалось бы — традиционная музыка коренных народов нашла новое прочтение, получила новую жизнь, поможет молодежи изучать родной язык. Молодой музыкант, записавший трек, уверен: стереотип о том, что культура коренных народов умерла — неверный. Но не все нанайцы с этим согласны. Есть и те, кто думает, что и праздники раньше были лучше, музыка другая, а ее новое прочтение — это плагиат. Так как чувствует себя культура и нанайский язык? «НеМосква» пыталась окунуться в тонкий вопрос в таежных селах на берегу Амура и в Хабаровске.
Мэнгун Муэнэ и его Соакта чолони
На подъезде к национальному нанайскому селу Найхину, в 180 километрах от Хабаровска, начинается мелкий, назойливый дождь, какой часто бывает по берегам рек. В Найхине река — основа хозяйства с давних пор. Село обрзовалось, когда в 1920 году несколько рыболовецких артелей объединились в поселение.
Сейчас в Найхине около девяти сотен жителей. Многие зарабатывают, как и прежде, рыбой — ловят, перепродают или оставляют себе. Путина — сезон вылова лососевых — здесь особенное время, которое покажет, как будет жить семья зимой.
— Приезжайте к нам на путину! — предлагает Андрей Иванович Бельды. Именно так, с отчеством, именуют его все, с кем мы про него говорили, и даже жена время от времени. Белды — древний нанайский род, в современном мире Бельды — одна из самых распространенных фамилий среди нанайцев (например, в этом тексте, например, вы встретите трех разных Бельды).
Андрей Иванович встречает меня на въезде в село — в шляпе и на старенькой «японке». Остановки общественного транспорта тут нет, как ориентир — расположенная рядом необычная по меркам небольших сел школа: двухэтажная, яркая, буквой «п», с современной отделкой. Ее открыли совсем недавно — в 2022 году.
От школы до дома семьи Бельды недалеко. Дом не новый, но ухоженный, во дворе развлекаются щенки и их родители. У Бельды — больше десяти собак, но именно «своих», которых он завел сам, всего четыре.
— Эту выкинули на трассе, забрал. Этого в Амурской области где-то выбросили, тоже никому не нужен стал. Один с Сахалина. Еще одного хозяева пристраивали, говорили бесплатно. Я забрал. А потом пять тысяч попросили. И вот они так у меня поселяются, — объясняет Андрей Иванович
Собак он забирает не просто так. Зимой они бегают в упряжке по льду Амура, по селу. Он надеется, что так удастся возродить традиционное собаководство. Андрей Иванович сам делает нарты и амуницию для своих спортсменок и спортсменов. Щенков планирует скоро начать тренировать.
В доме живет еще один спасенный зверь — кот Саймон. Его подобрали на трассе в пути, когда остановились «по нужде» — замерзший, он вышел к людям на обочину. Теперь холеный черный котяра мирно устраивается возле миски на подоконнике и урчит, пока Евгения, супруга Андрея, в по-летнему ярком желтом платье, заваривает иван-чай — местный дикорос. Объясняет, что собирать надо листочки, желательно еще до цветения. Напиток получается легким, медово-цветочным — то, что надо, если за окном липкий дождь.
В доме Бельды встречаемся не случайно. Дуэт Евгений и Андрея — семейный нанайский ансамбль «Мэнгун Муэнэ» (в переводе с нанайского «серебряный звук»), и скоро к ним придут девочки из местного ансамбля «Яло», на мастер-класс по игре на национальных инструментах. Пока такие мастер-классы — редкость, но Бельды хотели бы проводить их чаще.
По рассказу Андрея Ивановича, творчеством они с супругой занимались всегда, и всегда — как любители. Любителем называет себя и сейчас. Все началось после 2008 года, когда Бельды победили в краевом конкурсе «Семья года». Сначала вместе с детьми выступали на фестивалях в селе, потом их стали звать в соседние села и города, затем они создали свой собственный фестиваль полынного супа «Соакта Чолони» («соакта» — полынь, «чолони» — суп). На фестивале Андрей и Евгения варят традиционный нанайский полынный суп, проводят соревнования и мастер-классы по спортивным и настольным играм народов Приамурья, приглашают выступать разные коллективы, иногда проводят обряды с шаманами.
Первый фестиваль состоялся в 2018 году. С тех пор он проводится регулярно и также регулярно преодолевает бюрократические препоны.
Так, в 2022 году хотели провести мероприятие в хабаровском селе Бельго. Договорились с сельскими властями. Но в последний момент они чуть не сорвали фестиваль, заявив, что площадку не предоставят. Пришлось обращаться к районной администрации, чтобы та «повлияла» на сельского главу. Тогда, вспоминает Андрей Иванович, получился один из самых удачных фестивалей: приехали сотни три человек, часть из них — спортсмены из яхт-клуба — прибыли по Амуру.
В 2023 году — опять проблема. Договорились о площадке в селе Гатка, а за месяц до фестиваля глава отказала. Почему, Андрей Иванович так и не понял — ведь ничего, кроме площадки, организаторы не просят. Фестиваль в тот год принял Анюйский национальный парк, но пришлось повозиться — менять афиши, программки и планы. Разница в расстоянии между Гаткой и парком — больше 800 км.
— У меня в это время ГОСы должны были проходить. Тут отмена. Пришлось писать на отчисление, но с условием, что восстановлюсь в следующем году. Вот, в этом году все сдал, теперь с дипломом, — рассказывает Андрей Иванович. В свои 58 он отучился в Хабаровском институте культуры по специальности «Музеология и охрана культурного и природного наследия», направление — культурный туризм и экскурсионная деятельность.
Учиться Андрей Бельды пошел не от хорошей жизни. Говорит, надоело слушать от чиновников, что он, де, не специалист и не имеет права организовывать фестивали, сохранять и популяризировать свою культуру, язык и традиционные игры.
— Я им говорю: мне от вас ничего не надо! Ходите лесом, говорю, если не хотите, чтобы мы проводили фестивали, только тогда меня не трогайте. — рассказывает Бельды. — Мне нужна просто площадка. Мы сами с Женечкой все сделаем. А то туристические компании у них там все что угодно проводят, по 50 человек привозят, и никаких пожарных им не надо, разрешений, ничего…
Раньше помогали дети. В семье их четверо. Они участвовали и в выступлениях, и в организации. Один сын даже получил музыкальное образование. Теперь все выросли, разъехались. Кто-то на вахте работает — уехал за «длинным рублем» в Магадан. Один сын ушел на фронт. Числится пропавшим без вести. Дочь учится во Владивостоке.
На фестивалях — своих и коллег — Евгения Бельды поет на нанайском и играет на муэнэ — нанайском варгане. Вообще, варганы распространены у разных народов — есть 273 разных названия инструмента. У нанайцев название происходит от слов «муэ» (вода) и «энэи» (вода журчит, течет, бежит).
— Это практически самый простой инструмент, примитивный, и до нашего времени он дошел почти таким же, как был, — вводит в курс дела Андрей Бельды. — В Хабаровске в краеведческом музее есть деревянный инструмент нанайский, прообраз современного варгана, сделан из тросточки, дергался за веревочку, и получался такой звук — неблагозвучный, противный, «пяк-пяк».
Андрей Иванович, вдобавок к муэнэ, освоил также флейту и, немного, нанайскую скрипку. Теперь овладеть этими инструментами попробуют и школьницы из Найхина.
«Тебе надо свой варган покупать!»
Ближе к обеду в дом Бельды приходят Даша и Кира из ансамбля «Яло». Даша перешла в пятый класс, в ансамбле она с первого класса, ей больше нравится играть на инструментах, чем петь, любимый предмет — математика. Кира будет учиться в третьем классе, в ансамбле — со второго, предпочитает петь, а любимый предмет — русский язык. Родного нанайского языка в прошлом году у Даши не было, а у Киры — был. Как будет в этом году, девчонки не знают.
Даша говорит, что на муэнэ в ансамбле играют пока мальчишки, а ей давали только поющую чашу — по ней нужно водить специальной палочкой, получается слабый нежный звук. Ей же нравится звучание варгана — называет его «интересным».
У обеих девочек есть любимые нанайские песни. Начинают читать их, как стишки. Объясняют: первая про куклу, вторая — про вкусную нанайскую лепешку тасиму.
Даша и Кира рассказывают стихи на нанайском
Скоро в досуговом центре будет конкурс десертов и напитков. Даша и Кира собираются варить боду и делать лепешку из черемухи. Бода — это нанайский «чай», напиток вроде киселя. Он долго варится из риса (можно добавлять и другие крупы, но в основе — рис). Дети обычно пьют его с сахаром, но можно и с солью, и с начинками: фасолью, красной икрой, ягодами, с чем угодно. Очень освежает в жару, говорит Андрей Иванович. Еще девочки сделают морс и принесут собранный весной березовый сок.
— Нам еще предлагали сделать лепешку манто, с начинкой. Если бы мама знала, как ее готовить, то она бы нам сказала. Но она не умеет, — чуть расстраивается улыбчивая Даша.
К приходу девочек все давно готово. На диване разложены флейты и нанайская скрипка. Евгения достает из шкафа муэнэ. Инструменты они с Андреем Ивановичем заказывали, где придется: что-то с «Озона», что-то дарили знакомые.
— Евгения Витальевна на меня злиться скоро будет, — посмеивается Андрей Иванович. — Я столько варганов подарил. Даже одна девушка потом на ВЭФ [Восточном экономическом форуме] выступала с моим варганом. Правда, к нам на фестиваль полынного супа гонорар запросила, у нас таких денег не было…
Девочки садятся на диван. Каждая получает по варгану. Андрей Бельды учит:
— Чтобы он звучал, что делать? Просто представьте, что вас кто-то сильно рассмешил и вы улыбаетесь. Приставляете к зубам, но не кусаете, чуть приоткрываете зубы и все, дергаете за язычок и как будто говорите, но без звука.
На самом деле, игра на варгане только кажется простой. Первой получается у Даши: спустя 20 минут тренировок слышен привычный звук варгана. Хотя с помощью инструмента можно издавать разные звуки — те, что услышишь в любой деревне: шум дождя, цоканье копыт, дыхание запыхавшейся ездовой собаки.
Девочки с инструментом у рта наперебой «произносят» «ой-ой-ой» и «ай-ай-ай» — без голоса, только воздухом, будто имитируют речь. Варган откликается, звуки получаются космические.
— На нанайский манер играют медленно. Быстро — это к якутам. У них более резкие движения — северные широты, они там мерзнут же, до минус 60 бывает! — смеется Бельды.
Стоимость инструмента не имеет особого значения: «хоть ты за 250 тысяч в золоте возьмешь инструмент, хоть простой вот такой — нет разницы». Главное — подобрать муэнэ под себя: если вибрации раздражают, лучше подыскать другой.
После перерыва с чаем и перекусом девочек ждет флейта. Первой пробует силы Даша. Кира в это время снова взялась за муэнэ — только с ним, как окажется после, она и найдет «общий язык». Для игры на флейте, объясняет Андрей Иванович, тоже нужно улыбаться — никаких губ трубочкой.
— Как будто бы листочек сдуваешь, — говорит он. — Запомните это положение и только так извлекайте звук. Улыбайтесь и дуйте аккуратно на ту самую дырочку.
Чтобы потренироваться в правильном дыхании он смастерил «тренажер»: на штатив поставил блюдце, на блюдце — свечку. Задача — наклонить дыханием пламя так, чтобы свеча не затухла, а огонь продолжал гореть равномерно, но под углом. Как надо у девчонок пока не получается — огонек трепещет или вовсе гаснет под их смех. Учитель не расстраивается, просто зажигает «тренажер» вновь.
После тренировки со свечкой девочки опять пробуют извлекать звуки из флейты. У Киры с ней совсем не ладится, так что она берется за игру на самодельных колотушках. Даша — уже схватывает третью ноту. Так, понемногу, складывается ансамбль.
— Вот и получается по-нанайски аранжировка! Даша ни разу не играла, а уже три ноты получается! Кира, погремушками в ритм! Женя, возьми муэнэ! — радуется успехам учениц Андрей Иванович.
После пары часов тренировок, перерывов на игры и чай, последней на занятии идет нанайская скрипка — дучэкэ или эрху, как ее называют в Китае. Для семьи Бельды ее сделал местный мастер, поэтому отношение к ней особо трепетное. Новый такой инструмент стоит недешево по меркам семьи — от 8000 рублей.
У скрипки всего две струны, смычок сделан из пучка конских волос, часть, где формируется звук, обтянута змеиной кожей. Как говорит Андрей Иванович, звучит такая скрипка для «европейского уха» непривычно — звук скрипучий и одновременно высокий — но именно так звучит нанайская песня — протяжно, в чем-то примитивно.
Смычок у этой скрипки нужно передвигать только в самом низу, вперед и назад, между двумя струнами. Лучше получается снова у Даши — кажется, она на лету схватывает принцип работы музыкальных инструментов. Андрей Иванович признается, что скрипку и сам не до конца освоил. А Дашу — хвалит.
— Тебе надо свой варган покупать и играть! — серьезно говорит он ученице.
«Это “долгострой”, неизвестно, стрельнет или нет»
К Бельды приходят не только на мастер-классы. Как-то в Найхин заезжали двое хабаровчан — Сева Лужански и Андрей Ганин. Они решили всерьез заняться записью нанайской музыки.
Мы встретились на набережной Амура — вокруг ели и кедры, по ним скачут белки. Единение с природой, как в нанайских песнях.
Бабушка Севы — нанайка. В семье только она говорила по-нанайски, но из-за непростой жизни язык стал забываться. Теперь на нем с бабушкой иногда говорит Сева, напоминает какие-то слова и выражения.
— История коренного народа — типичная история колонизации. Ну, 70 лет тебе фактически запрещают говорить на родном языке, заставляют всячески ассимилироваться. И моей бабушке вообще некогда было заниматься изучением своей культуры, потому что, блин — или работай, или умри. Был такой режим. Какая культура вообще? Я бескрайне благодарен тем людям, которые все же сохраняют ее. Язык и ко мне начал приходить, когда я осознанно начал заниматься изучением нанайской культуры, — говорит Сева.
Язык привлек его своей образностью. В нанайском есть слова, которые описывают целые процессы — например, как палочка плывет по воде.
Интерес к этнической музыке у Севы не только личный, но и профессиональный — он пишет музыку под псевдонимом МА ГАК ПА. Называет ее нанайским панком и убежден, что большое число современных музыкальных жанров пришли из народной музыки.
— Наверное, каждый человек может распознать бразильскую музыку, джаз, блюз. А когда-то это было народной музыкой или непопсовым андеграундом. Даже техно и всякие рейвовые штуки — они когда-то, грубо говоря, рождались в вонючих, грязных помещениях, а теперь на пике популярности. Мы привыкли к каким-то эталонам, все к ним стремятся. А у меня была идея в том, чтобы стремиться к тому, что было изначально. Я начал искать нанайскую музыку. Сначала, конечно, Кола Бельды. Сейчас если его слушать, то он звучит несовременно. Мне хотелось найти такое звучание, чтобы было вне времени. И я столкнулся с тем, что записей народной нанайской музыки нет. Есть, например, ноу-нейм сайты по типу «скачать мр3 бесплатно». Непонятно, кто поет, исполнитель неизвестен, но пишут, что нанайская песня. А включаешь — там тувинское горловое пение. Захотелось с этим что-то сделать. У нас приамурский фольклор и культура с историей в несколько тысяч лет!
Дополнительным толчком стал один из фестивалей коренных народов. Когда на сцену вышли девушки — представительницы коренных народов — с бубнами, колокольчиками и палками, когда начали на всем этом играть, Севу поразил звук.
— Вот бывает на больших концертах сабы [низкие частоты] просто вдавливают грудь, прям чувствуешь. А тут я не знаю, с чем сравнить. Было такое же ощущение. При том что у них не было такой аппаратуры, инструментов, но это было максимально мощно и это меня очень сильно зарядило. Я понял, что это не похоже ни на что и это надо запечатлить.
Для реализации идеи нужны были деньги. Сева примерно просчитал смету задумки (оборудование, транспорт — например, в село Булава можно только на вертолете долететь), сделал презентацию. Решил показать ее на одном из открытых мероприятий для начинающих предпринимателей, где о своем проекте можно рассказать потенциальным инвесторам. «Чувакам, у которых есть ресурсы», как выражается музыкант.
— Прихожу, а там сидят такие «пиджаки». Ну я им рассказываю: хочу поехать, записывать музыку коренных народов. Напротив меня мужик сидел — типичный чиновник. Он говорит: что это вообще за херня, кому это вообще надо? Про результат начали спрашивать: когда будет результат вашей работы? Я говорю — ну, лет через 50, это «долгострой», неизвестно, стрельнет или нет. В итоге я, короче, вспылил, презентацию не закончил, ушел. Хорошо, там был Андрей. Он вел это мероприятие, он с ними умеет разговаривать. Потом объяснил им на другом языке все, — вспоминает Сева. — А сам загорелся моей идеей. Подошел ко мне и говорит: меня так достало с ними работать, хочу заняться музыкой. Говорит, я с тобой вписываюсь.
— В какой-то момент я задумался: а какая моя культура? Вот я здесь родился, я не нанаец, но русской культуры здесь и не видно. Зато здесь есть коренная культура. Она живет и прекрасно себя чувствует: в деревнях каждый второй поет! Она трансформируется, что-то исчезает, и просто надо как-то это сохранять, собирать, пересобирать. Так и увлекся, — объясняет Андрей Ганин.
Он предприниматель. Развивает свой небольшой проект: делает нанайские колокольчики, сэвэны и другие этнические вещицы.
Для музыкального проекта — «Дяриори» (в переводе с нанайского «петь») — Андрей купил звукозаписывающую аппаратуру: рекордер, два микрофона. Первым делом на его машине поехали в Найхин — там же, где и Андрей Бельды, живет нанайский композитор Николай Чубакович Бельды. Идея была максимально простой: записать песни, опубликовать с ними тексты на нанайском языке, дать перевод на русский, рассказать про автора песни. Все планировалось сделать без аранжировок, только чистый нанайский звук, текст и контекст. Последнее оба посчитали важным для более глубокого понимания нанайской культуры.
— Вот, например, приехал какой-то Сева, записал с нанайцем песню — тот ее от прадеда слушал. А это какой-нибудь похоронный марш, и все вокруг прокляты. Такого невежества нам не нужно, — объясняет Андрей.
— Политика всегда, к сожалению, убивает местный фольклор. Даже шаманский бубен — сакральный инструмент — теперь достают на все праздники на сцену, — добавляет Сева. — Для нас самое главное — не испортить, относиться с глубоким уважением к народу, максимально уважать традиции коренных. Чтобы собственная идея минимально конфликтовала с пониманием первоисточника.
«Кидури» — один из треков проекта «Дяриори». В песне поется об уважении и любви к родителям исполняет Николай Бельды.
Выкладывать записанные песни сначала решили на все цифровые платформы. Но столкнулись с тем, что многие сжимают звук плюс всплыли проблемы с авторским правом — нужно было брать разрешение на использование материала.
— Как получить это разрешение у 80-летнего человека, который просто из любви к собственной земле сделал песню на основе стихов нанайских поэтов? — размышляет Сева. — Ну и у меня сыграла личная неприязнь к документам. Они ценность автора минимизируют максимально, я считаю. То есть вот ты даешь свое музло, а если окажется, что в нем есть что-то не твое — то тебя хоть 90 лет могут доить за использование чужого. И так подставлять, например, 80-летнего человека? Да и заморачиваться бюрократией, чтобы какой-то восьмиклассник ткнул один раз на «плей», сказал, что это говно, и выключил…
Сейчас все композиции доступны на Bandcamp — платформа работает бесплатно и не сжимает аудио, не подгоняет его под стандартное звучание, что очень оценил Сева. В треках указан не только МА ГАК ПА, но и те, кого он записывал. Первым стал нанайский композитор Николай Чубакович Бельды. Отдельно к каждой песне он рассказал и то, о чем поется в каждой.
Композиция в исполнении Николая Бельды и современной аранжировке МА ГАК ПА. В песне поется о любви молодого рыбака и его невесты.
После были поездки в Троицкое и Амурск. Сева говорит, что фактически они еще ничего не сделали, а что сделали — капля в море. И пока музыканты не знают, смогут ли продолжить проект.
— Если этим реально заниматься, надо каждый день ездить и записывать в день по человеку. Это бесконечное количество релизов. Суперсложная задача на самом деле, — считает музыкант. — Мы вдвоем вряд ли сможем охватить всю эту огромную картину. Надеюсь, когда-нибудь появятся какие-то такие же отбитые чуваки. Это же как эффект домино — и когда он сработает, будет круто.
Есть и еще одна проблема. Андрей и Сева хотели бы, чтобы молодые люди слушали свои традиционные песни в современной обработке и думали — классно, нужно тоже так записывать, почему какие-то русские это делают. Но пока — молодежь не подтянулась
Еще одна сложность — экзотизация культуры коренных народов и то, что ее представители к ней привыкают.
— Есть люди более отзывчивые, дальновидные. Они хотят реально передать в любом виде то, что делают, потому что старшее поколение уходит, молодежь этого не делает, получается разрыв. Но к коренным часто обращаются за ремеслом каким-то…
— Для картинки, туристов?
— Да. И вот они привыкли к таким денежным взаимоотношениям, к экзотизации, [быть] фишкой для туриста. А тут два фрика приехали серьезно записывать песни. Кто-то боится, что мы извратим культуру. И вообще, думают — а нахрена мне это надо, если не платят. А бывает, что человеку приходится объяснять, что у него реально крутой материал, и не нужно его стесняться.
Еще в руки к Севе и Андрею попал от знакомых из Дальневосточного федерального университета оцифрованный с магнитной ленты архив исследователя Николая Батуновича Киле. Он работал в Институте истории, археологии и этнографии ДВО РАН и исследовал Приамурье в 80-х годах. В архиве — четыре папки с различными записями. Большую его часть Андрей и Сева выложили на проекте «Дяриори». Правда, в записях не указано авторство стихов и песен, а иногда даже непонятно, рассказ это или песня. В «опознании» жанра им помог учитель нанайского языка из Дады Василий Харитонов — с ним они познакомились в одной из своих экспедиций.
Андрей говорит, что материала в архиве Киле хватит на годы изучения. С ним согласен и Сева: они еще не все прослушали сами.
Из достижений пока — одна запись попала на местное радио, одну песню используют в мультике, а еще они подготовили сэмплпак — набор звуков, которые любые музыканты могут использовать в своих треках. Правда, пока его не выложили в открытый доступ.
— Есть один типа «факт», что местная культура мертва давно. Лично я считаю, что это бред собачий. Она живее всех живых. Просто кто-то так сказал, все поверили, и так стало проще. Но культура коренных — она как котеночек маленький. Вот он у тебя есть, за пазухой. И ты что, будешь его доставать везде и всем показывать? Нет, конечно. Потому важно наше отношение к исполнителям. Я даже телефон с собой никогда не беру что-то снимать — я и сам закрытый человек, а когда тебя снимают без спроса, то ты наверняка ведешь себя неестественно. Или у тебя настроение не то, вообще, ты плохо выглядишь… Были мысли сделать какой-то видео формат. Но это точно не интервью, немое что-то или музыка только. Для меня она — лучший язык без слов. Его смогут понять в любом уголке мира.
Другой стереотип, считает Сева, сформировался из-за стремления в столицы. Он и сам прожил три года в Санкт-Петербурге. Вернулся и не жалеет.
— У меня всегда была позиция, что не место делает человек, а человек место. Это реально так. У нас клево, у нас красиво. У нас есть чем заниматься. Если ты человек с амбициями победить всех, стать лучшим царем горы, то надо ехать в Москву и Питер. Но станешь ли ты счастлив? Я счастлив здесь. Я счастлив с тем, что у меня есть, с теми возможностями, которые у меня есть. И почему это Дальний Восток дальний? Мне вот и здесь центрово.
На нанайском ничего не было
Андрею Бельды аранжировки Севы не нравятся. Он говорит, что это «не аранжировка совсем, а плагиат».
— Он добавляет какую-то шумиху только и все. Говорит, что это музыка. Но музыка уже сама в песне есть. Я ему говорю — возьми любую другую нанайскую песню, которую никто не исполнял, мелодию подбери, человека для расшифровки… Мне его эти каверы не понравились в общем. Я ему так и сказал, что он плагиатчик. Наверное, какому-то обывателю простому такое нравится, ему все равно, что слушать, — расстроен проектом Севы Бельды.
В дом к Андрею Ивановичу Сева приезжал, как говорит Бельды, «набегом» — не предупредил заранее.
— Супруга ему какую-то песню спела. Но вообще так не делается, набегом — так не надо. Это нужно подготовить песню, обговорить условия: насколько и какую аранжировку можно сделать.
Оптимизма Лужански по поводу того, что культура жива, Андрей Иванович тоже не разделяет. Раньше, сокрушается он, в соседних селах фестивали коренных устраивали на три дня, а теперь — управляются за три часа. То же самое и с другими мероприятиями. На примере своего фестиваля полынного супа он увидел, что чиновникам важно только отметиться, а на самом деле культура коренных им — «до лампочки».
В селах, конечно, продолжают работать мастерские, где дети занимаются традиционными ремеслами. Но все это — капля в море, уверен Бельды.
Наглядно показать, что и как происходит в нанайской культуре, Андрей Иванович всегда готов. Поэтому отправляемся в его родное село Джари, полчаса на машине. Центр нанайской культуры одноэтажный, хотя планировали строить в два этажа — по словам Андрея Ивановича, наступили 90-е, и все забуксовало.
Уже вечер, детей нет, но нам показывают мастерские. Комнаты для занятий — небольшие, с однокомнатную квартиру. Говорят, детей теперь не так много, как раньше — все больше жителей уезжают из приамурских сел. Но воспитанники упорно учатся шить из рыбьей кожи, вышивать нанайские узоры.
В одной из мастерских, куда водят туристов, выложено несколько шкурок норок. Наш проводник объясняет, что они не товарные да и вообще уже никому не нужны, никто не закупает. А туристам показать — как будто есть пушной промысел — в самый раз.
Андрей Иванович настаивает — нужно познакомиться еще и с Василием Харитоновым. Тем самым, что Севе и Андрею помогал разбираться с архивом Киле. Бельды с педагогом давно общается: Василий, еще до того как стать учителем нанайского, не раз приезжал в Хабаровский край. Поэтому из Джари — еще полчаса за рулем — едем в Даду.
Гостей Василий Харитонов в тот день не ждал, работал. Помимо школы, где он преподает с 2022 года, Харитонов — удаленный научный сотрудник Центра по сохранению, возрождению и документации языков России при Институте языкознания РАН. Поговорить он все же согласился.
Проект молодых хабаровчан Василий, в отличие от Андрея Бельды, поддержал, даже использует их труды в своих уроках. Он вообще всячески ратует за то, чтобы нанайский язык звучал повсюду как можно шире.
— Я раньше вращался в кругах экспериментальной фольклорной музыки, так что у меня довольно изысканный в этом отношении запрос. И я вообще не видел каких-то тенденций. А потом у Севы как раз увидел вещи, которые мне самому были идеологически близки, — объясняет Василий. — Записать просто фольклор — не многим понравится, будет звучать немодно, для эстетов и исследователей. А современное видение — это классно.
Харитонов — коренной москвич. По первому образованию далек от педагогики: инженер, работал в судостроительстве. Но, говорит, всегда интересовался языками, самостоятельно начал учить нанайский. Первые поездки в Хабаровский край совершил еще в 2017 году. После решил заняться сохранением исчезающих языков, закончил магистратуру по лингвистике.
Некоторое время занимался мансийским, но нанайский все-таки манил сильнее. Так и приехал в Даду — тут много носителей, хорошо для совершенствования языка. Здесь ему выделили дом, где он потихоньку делает ремонт: на стенах свежая фанера, обновлена печь.
Василий отмечает, что подобное стремление, как у Севы — изучать забытый в семье нанайский — явление, известно в эмигрантской среде: среди эмигрантов именно дети в третьем поколении, уже интегрированные в новое общество, начинают активно интересоваться корнями. Что-то подобное наблюдается и у представителей коренных народов.
Проблемы у языков коренных народов похожи. Например, говорит Харитонов, в бретонском и ирландском языках дело обстоит также, как в нанайском: деревенский мир может изучать язык и культуру, но делает это без энтузиазма, не видит в этом престижа, а городские идеалисты — хотят, но не имеют ресурса: живой языковой среды. Им нужно друг друга услышать.
— Я когда начинал изучать нанайский, в интернете на нем ничего не было вообще: одно видео. Городские потомки нанайцев смотрят, ищут — а почти ничего нет. Только стало появляться в последние годы. А сельские могут учить язык, но часто не так сильно хотят и стремятся к этому, — говорит Василий.
Василий и сам создает контент на нанайском — есть канал на Ютубе и в Телеграме, сообщество во ВКонтакте. Он убежден: «городские желающие» и «сельские могущие» должны друг другу помочь. Говорит, ему нравится искать «какие-то подобные маневры, на системном уровне должно быть именно так».
С детьми в школе Василий разговаривает исключительно на нанайском — говорит им, что не понимает по-русски. Правда, один раз его чуть не раскрыла девочка из начальной школы в столовой. Он что-то сказал повару по-русски, а за спиной была ученица.
— Она на меня посмотрела, такими круглыми глазами! Пришлось на нанайском с ней объясняться, что вот, так получилось, кое-как сказал по-русски. Вроде поверила, — рассказывает Василий.
С другими нанайцами не скрывается, но предпочитает нанайский. Андрей Иванович жалуется, что даже в эсэмэсках «заставляет» общаться на нем! Василий же признается, что разговорить давно не говорящих на языке нанайцев для него — особый азарт.
Свой уровень владения языком он считает недостаточными:
— Я иногда встречу кого-то из совсем пожилых и понимаю, насколько у них нанайская интонация и насколько русская у меня. Сама интонация, построение фразы отличаются. Мне здесь, короче, есть куда стремиться. Еще интересно говорить с теми, кто говорил на нанайском в детстве, а потом — вообще нет. Тогда у людей сохраняется детская речь, подростковый сленг. Это очень интересно.
То, что делается сейчас для сохранения языка, он считает недостаточным. Например, центр, в котором он работает, изначально создавали в 2021 году как практический, но пока это направление работы не особо развито: «Мы сейчас, получается, только изучаем то, как сохранять языки». При этом, считает педагог, нанайскому языку еще повезло — он функционирует, общение на этом языке есть. А, например, негидальским языком владеют всего несколько человек, он не передается из поколения в поколение.
По мнению Василия Харитонова, для сохранения языка нужны специалисты, а в Хабаровском крае не готовят даже бакалавров по родным языкам. Еще он считает, что необходимо создавать учебные заведения, где образование будет полностью на родном языке:
— В Якутии есть такой пример. В национальную школу приезжают с кочевий, с деревень, говорят на родном языке, все преподавание на нем ведется. И городские ребята подтягиваются. Вот так это работает, — считает Василий. — И в Хабаровском крае нужны такие колледжи, если хотим что-то серьезное по сохранению языков затевать. Думаю, они рано или поздно появятся, хотя это не перспектива ближайших лет.
— А мне научный руководитель говорил — «Много вы хотите, Андрей Иванович, чтобы на нанайском учили»! — добавляет Бельды.
Для сохранения языка, считает Василий, нужно четыре направления работы. Классическая научная — когда люди едут в экспедицию, записывают, классифицируют. Образовательная — для подготовки специалистов. Программистская — оцифровка словарей, создание приложений, переводчиков. Такая работа идет, но не системно. Четвертая — звучание языка в официальной и общественной жизни. Нужны СМИ на языках коренных народов, законы, касающиеся языков и их сохранения.
У нанайского пока из действий — уроки в школе и издание некоторых книг. Еще проводятся фестивали, но чаще всего все они на русском языке. Харитонову это непонятно.
— Я понимаю, почему это происходит, но… Почему бы не делать на нанайском языке сами выступления и так далее? Они как бы притягиваются к самому слабому слушателю вместо того чтобы пытаться слушателя тянуть к своему уровню. Ведь человек, который пришел на такой праздник, фестиваль и прочее, он, наверное, готов к какому-то погружению. Наверное, готов к тому, чтобы со сцены звучала двуязычная речь, — рассуждает Василий.
Школу преподаватель бросать не планирует, ему нравится работать с детьми, но он признает, что уроки сковывают. Любит выбираться в небольшие экспедиции, записывать носителей в соседних селах. Это получается эпизодически. Еще он не хочет забрасывать свои каналы, хотя они серьезно отнимаются время.
Молодежь, говорит он, стремится к родному языку. Но на всех времени не хватает:
— Я просто сейчас ничего с ровесниками не делаю вместе. Для них у меня особо ничего нет, нечего им предложить. Но с удивлением иногда вижу, как ко мне какие-то молодые ребята на каких-нибудь событиях, подходят и говорят: «Здрасте, а вот я внимательно слежу, что вы делаете, смотрю все ваши видео». Я очень сильно удивляюсь! Еще Андрей Иванович постоянно просит — с той девочкой позаниматься, с той. Ну, короче, он ждет от меня расширения, а у меня наоборот. Пока что я копаю немножко наоборот, вглубь, — заключает Василий.
На обратном пути до Найхина, снова в дом Бельды, уже совсем темно, время близится к 23:00. На столе у Евгении Витальевны уже все готово: в чашках дымится полынный суп, тает тала (нарезанная замороженная сырая рыба) из амура, открыта баночка с ароматной соленой черемшой. Саймон весел — обрезки от рыбы достались на ужин и ему.
Девчонки Даша и Кира давно ушли домой, муэнэ сложены в чехлы и на полку. Ждут своего часа, когда снова зазвучат в доме Бельды нанайские песни.
