Независимая Сибирь против единой России
Автор: Андрей Филимонов.
23 июля 1918 года Омск был объявлен столицей независимой Сибири. Указ подписал председатель Временного Сибирского правительства Пётр Вологодский. Освободившись от большевистской власти, Сибирь начала строить свою государственность на основе областнических идей Григория Потанина, который жил тогда в Томске. Там же, в университетской библиотеке, заседала Сибирская областная дума.
Таким образом, едва появившись на свет, молодое государство сразу обзавелось двумя столицами. Законодательная власть находилась в Томске, исполнительная — в Омске. Кроме того, во Владивостоке заседало ещё одно, альтернативное Сибирское правительство, возглавляемое эсером Петром Дербером (партийная кличка «Крошка»). Это «правительство» было тайно избрано в Томске на конспиративной квартире в январе 1918 года, и многие его члены долгое время не знали о том, что являются «сибирскими министрами». В придачу к двум столицам и двум правительствам Сибирь имела на своей территории хорошо вооружённую иностранную армию, которая подчинялась французскому генеральному штабу. Это был Чехословацкий легион, освободивший примерно половину России от так называемой «диктатуры пролетариата».
Штыкократия
Режим, установленный большевиками после октябрьского переворота 1917 года, остроумные современники называли «штыкократией». Российская империя, по выражению Василия Розанова, «слиняла за три дня», и теперь на её территории действовало исключительно право сильного. «Кто палку взял, тот и капрал», — говорили в народе. И старались получше спрятать всё самое ценное от реквизиций и контрибуций, на которые были горазды разные «комиссары» и «уполномоченные».
Барон Алексей Будберг, будущий министр правительства Колчака, зимой 1918 года поездом проезжавший через всю Россию на Дальний Восток и записывавший в дневник дорожные впечатления, отмечал, что Сибирь кажется раем земным после голодного Петрограда.
«Станционные лотки завалены гусями, поросятами, бараниной, сыром, сливочным маслом, калачами и белым хлебом; цены очень низкие, и оголодавшие пассажиры жуют целый день… Алтайский край переполнен хлебом, но население не хочет его продавать из ненависти к городам. Сибирь за время войны очень разбогатела, продавая своё сырьё».
По наблюдению Будберга, прежде «стиснутая давлением Петрограда и Москвы» Сибирь готова зажить самостоятельной жизнью. Единственное препятствие — большевистские совдепы, захватившие власть в городах. Однако доля городского населения Сибири в 1917 году не превышала 7 процентов. Абсолютное большинство населения составляли крестьяне — коренные сибиряки, не знавшие крепостного права, и переселенцы-пассионарии, пришедшие сюда за лучшей жизнью во время Столыпинской реформы. Поэтому «Декрет о земле», главный козырь советской пропаганды, в Сибири никого особо не впечатлил. Земли было достаточно у всех, кто хотел и мог на ней работать.
Вскоре после октябрьского переворота в Алтайском крае прошла конференция местных фермеров-староверов. Это были крупные землевладельцы, шагавшие в ногу с прогрессом и использовавшие для обработки своих полей фордовские тракторы и комбайны. Кроме экономических вопросов, на конференции обсуждали политику. Решали — как относиться к советской власти. Постановили, что большевики — лучше династии Романовых. Русские цари 250 лет притесняли старообрядцев, словно римские императоры Нерон и Диоклетиан, уничтожавшие христиан огнём, железом и дикими зверями. Большевиков алтайские староверы решили приравнять к умеренным римским цезарям, вроде Александра Севера или Филиппа Араба, которые не вмешивались в религиозные дела. 10 лет спустя участники конференции смогли убедиться в том, как сильно они ошибались насчёт советской власти, но было поздно…
Большевики бежали, бросив город
Ранней весной 1918 года по Сибири путешествовал человек из Совдепии, сотрудник московского «Закупсбыта» Григорий Алмазов, ничем не примечательный коммивояжер с серыми глазами и военной выправкой. Днём он мелькал в советских учреждениях, а по вечерам на конспиративных квартирах встречался с белыми офицерами и членами Сибирской думы, ушедшими в подполье при большевиках. Настоящая фамилия «коммивояжера» была — Гришин, он был полковником Добровольческой армии, которую организовал на Дону генерал Алексеев. За три весенних месяца 1918 года, проведённых в Сибири, Гришин-Алмазов собрал в своих руках нити вооружённого антибольшевистского заговора. А вскоре заговорщикам крупно повезло. В конце мая на Транссибе вспыхнуло восстание Чехословацкого легиона, и советская власть всего за несколько недель «посыпалась» от Челябинска до Читы.
Чехословацкий легион, сформированный в Киеве во время Первой мировой войны, входил в состав Российской армии и сражался против немцев и австрийцев на Восточном фронте. После подписания большевиками Брестского мира, фактически означавшего присоединение РСФСР к германскому блоку, легион перешёл в подчинение французского генштаба, от которого получил приказ эвакуироваться через Владивосток в Западную Европу. На тот самый Западный фронт, где долгое время было «без перемен».
К концу мая 1918 года десятки эшелонов с чехословацкими солдатами растянулись вдоль Транссиба на несколько тысяч километров. Зрелище было живописное в буквальном смысле, потому что легионерские вагоны снаружи были расписаны картинами художников-любителей, а окна декорированы наличниками из бересты. Пассажиры этого железнодорожного табора возвращались домой с комфортом, как герои, не знающие поражений. Конфликт с советским правительством произошёл из-за того, что наркомвоендел Лев Троцкий приказал местным совдепам «разоружить чехословаков». Легионеры возмутились. Они чувствовали себя новыми таборитами, потомками богатыря Яна Жижки, который гонял по Европе немецких королей. С таким историческим бэкграундом был не страшен никакой Совнарком. На роль нового Жижки претендовал капитан Радол Гайда, вскоре получивший прозвище «Лев Сибири».
Мариинск был первым сибирским городом, который легионеры взяли 25 мая 1918 года, когда чешский капитан Эдуард Кадлец получил шифрованную телеграмму из Новониколаевска от Гайды, командира Восточной сибирской группы войск: «Выступаем». Участник событий, легионер Вацлав Хаб, описал тот день в своём романе «Мариинск-Кунгур»:
«Капитан Кадлец перечитал телеграмму и созвал совещание офицеров. И сейчас же начали разбирать в вагонах кирпичные печи, и из них достали солдаты два пулемёта. Аккуратно запакованные, да поверх ещё присыпанные пылью и замазанные раствором. Извлекли, начали чистить, собирать. Всё получалось, как надо, солдаты радовались делу, и уши у них горели». В.Хаб «Мариинск-Кунгур». Прага. 1931
На другой день Гайда получил из Мариинска ответную телеграмму «Город взят», после чего повёл своих солдат в центр Новониколаевска на приступ местного Совдепа. В следующие недели аналогичные события происходили вдоль железной дороги от Урала до Байкала — чехи получали телеграммы, доставали пулемёты и свергали советскую власть, почти нигде не встречая серьёзного сопротивления. Картину бегства комиссаров из Красноярска приводит в своих воспоминаниях штабс-капитан Зверев:
«День переворота прошёл так. Часов до 17:00 положение было неопределённым, затем оказывается, что большевики бежали, бросив город. Таким образом, нам не пришлось брать их с боя. Настроение у всех поднялось сразу. Немедленно освободили политических заключённых. В городе суматоха. Найденным оружием вооружились все, кому надо и не надо, обыски и аресты, розыски большевиков, и смех и грех. Спать ночь не пришлось, не до того было… Пока сформирован 1-й Енисейский Сибирский полк из офицеров в составе четырёх рот. Командир — полковник Зиневич. 1-я рота вчера ушла на фронт. 2-я и 3-я под начальством подполковника Мальчевского пошли в Енисейск и дальше для преследования на пароходах флотилии большевиков, бегущих к Северному Ледовитому океану».
В первые дни и недели Гражданской войны в Сибири никакой линии фронта между противниками не было. Хаотичные стычки происходили в разных местах. По лесам и дорогам гонялись друг за другом вооружённые люди без знаков отличия. Ни шевронов, ни погон, ни даже флагов. Красные и белые различались только по убеждениям.
В книге «На путях к Уралу. Лето 1918 года» её автор, поручик Филимонов, описывает встречу белого генерала Смолина с неизвестными «вооружёнными молодцами». Генерал проводит несколько неприятных минут, пытаясь угадать, кто перед ним — «свои» или «красные»?
«На земле разослан армяк, на нём бутылка с самогоном, каравай хлеба, селёдка. Последовали вторичные допросы. Допрашивавшие особенно интересовались, не встречались ли путники по дороге какие-либо отряды. Смолин и возница отвечали, что отрядов не встречали и вообще ничего не слышали о вчерашнем бое в районе села, но, к сожалению, о результатах боя они также не могут сообщить, ибо крестьяне сами не знали, кто кому всыпал.
— Конечно, мы им всыпали, — вырвалось у одного из юнцов. — Кому? — воспользовался подходящей минутой Смолин.
— Кому? Знамо дело, красной сволочи, — пояснил другой.
На душе у Смолина стало сразу легко — значит, белые. В это время третий белогвардеец кричит: «Да чего там разговаривать. Видно дело, они не красные. Выпьем лучше по этому случаю. Да и вы, ребята, с нами», — закончил он, обращаясь к задержанным. Выпили, разговорились. Тут Смолин вполне убедился, что имеет дело с белыми — казачьим разъездом, высланным из Кургана. Стало веселее…».
Те, кому меньше повезло при встрече с неизвестным вооружённым отрядом, воспоминаний не оставили. Красные и белые выводили друг друга «в расход» без долгих разговоров.
Тоска по сильной руке
Революция и Гражданская война научили людей радоваться даже коротким промежуткам мирной жизни. Как только из какого-нибудь города прогоняли большевиков, там сразу же открывались магазины, кинотеатры, кафешантаны и появлялась свободная пресса. Что будет завтра, никто не знал. Газеты печатали сенсационные новости, которым почти никто не верил. Но газеты всё равно покупали — как увлекательное чтиво. Сегодня они сообщали, что финны взяли Петроград и повесили Ленина, а немцы взяли Париж и прошли парадом по Елисейским полям. На другой день писали, что в Германии революция, кайзер повешен на фонаре, а Ленин наоборот — живее всех живых. От такой жизни в голове возникал сумбур, а в душе — ностальгия по старым порядкам.
Летом 1918-го посетители новониколаевского ресторана «КапиталЪ» каждый вечер заказывали оркестру «Боже, царя храни». Пили и плакали, вспоминая старое доброе время. Однако городские власти в итоге закрыли ресторан, потому что царский гимн был запрещён к исполнению в Сибири.
Предполагалось, что сибиряки будут петь новые песни. Например, такие:
Белая, тихая, снежная ширь,
Темно-зелёное море — Тайга. —
Вот она — наша родная Сибирь,
Верьте, друзья, нам, — страшитесь враги.
Тяжкие звуки кандальных цепей
Нас научили свободу любить…
Гимн Сибири, написанный офицерами Штыловым и Киселёвым по поручению Гришина-Алмазова, был впервые исполнен оркестром 6-го чешского полка в Гарнизонном собрании Омска 20 июня 1918 года, в присутствии Совета министров Временного Сибирского правительства.
Демократическая Сибирская республика, как осуществлённая мечта Григория Потанина и его единомышленников, просуществовала 4 месяца, с июня по октябрь, не имея определённых государственных границ. Со всех сторон (кроме Северного Ледовитого океана) по периметру Сибири каждый месяц появлялись новые «государства» со своими политическими амбициями. Георгий Гинс, управляющий делами Омского правительства, вспоминал в эмиграции:
«Число претендентов на политическую независимость росло с каждым днём. Киргизы организовали своё правительство, Алаш-Орду, башкиры декларировали свободу Башкурдистана и организовали своё войско, башкирскую конницу, для участия в боях с большевиками. Появилось, как из-под земли, правительство ещё не освобождённого Туркестана, и, наконец, рассеянные по всей Западной Сибири тюрко-татарские племена тоже заявили о своей национальной независимости, неизвестно на каких территориальных признаках построенной. Можно было вступить на путь непризнания этих эфемерных и искусственных правительств, но проще и лучше представлялось устранение их при посредстве всеми признанной всероссийской власти». Г.Гинс «Сибирь, союзники и Колчак»
«Всеми признанную» власть взялись построить два правительства — Временное сибирское в Омске и антибольшевистский «Комуч» (Комитет Учредительного собрания) в Самаре.
В августе-сентябре 1918 года между ними шли интенсивные переговоры, по ходу которых идея автономии Сибири отодвинулась на второй план, а вместо этого наметился трагический для всего белого движения поворот к концепции «единой России» с вертикалью власти. По итогам переговоров Сибирское правительство добровольно сложило полномочия в пользу так называемой Всероссийской Директории — ещё одного «временного правительства», которое обязалось после победы над большевиками уступить всю власть Учредительному собранию.
Состав Директории был противоречивым. Туда входили эсеры и генералы, мягко говоря, недолюбливавшие друг друга. С одной стороны социалисты-революционеры Авксентьев и Зензинов, всю жизнь боровшиеся с самодержавием, с другой — генерал Болдырев, птенец царского Генштаба, и адмирал Колчак, которого омское казачество и военно-промышленные круги уже наметили на роль «российского Наполеона».
В итоге Омская Директория просуществовала значительно меньше Директории французской — всего около двух месяцев. 23 сентября, на Государственном совещании в Уфе было объявлено о создании Директории Государства Российского под красно-бело-голубым триколором, а 18 ноября в Омске произошёл военный переворот, приведший к власти Александра Колчака.
Накануне переворота, на банкете у французского генерала Жаннена, несколько казачьих офицеров потребовали от оркестра исполнить «Боже, царя храни». Присутствовавшие на банкете эсеры — члены Директории потребовали от военного министра Колчака арестовать «монархистов». Те, в свою очередь, не стали дожидаться решения адмирала и сами произвели «арестование» (как тогда говорили) Авксентьева, Зензинова и других эсеров. Арестованных заперли на армейской гауптвахте. Ни одна воинская часть Сибирской армии не вступилась за партийных министров Директории. «Сибирский лев» Гайда обеспечил невмешательство чехословацких легионеров. Англичане обо всём знали заранее, но обещали молчать, если переворот пройдёт бескровно. Наутро 18 ноября Колчак был избран Диктатором России большинством голосов Совета Министров.
В своём обращении к народу адмирал обещал:
«Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности».
Чем всё закончилось — хорошо известно. После зимних успехов Сибирской армии большевики перехватили военную инициативу и погнали Колчака на восток. 7 февраля 1920 года адмирала расстреляли на льду Ангары иркутские эсеры.
Григорий Потанин умер в Томске в июне 1920 года и удостоился от советской власти торжественных похорон.
Газета «Знамя революции» проводила «сибирского дедушку» некрологом, в котором, заклеймив его за участие в борьбе с большевиками и создание сибирской государственности, сквозь зубы признала его былые заслуги.
«Вчера утром умер Гр. Н. Потанин. Он был в стане наших политических врагов. Наёмники и прихвостни буржуазии сумели воспользоваться им в качестве орудия против рабочих и крестьян. Когда в октябре 1917 г. рабочие подняли знамя освобождения трудящихся масс от ига буржуазии; когда провозглашена была власть советов, эсеровские круги выставили его в качестве главы правительства автономной Сибири… …Борьба с большевиками превратилась в борьбу с рабочими и крестьянами, и здесь белогвардейцы воспользовались Потаниным, чтобы писать от имени дряхлого, едва слышавшего и видевшего старика ядовитые, лживые и гнусные статьи в белогвардейской газете «Сибирская жизнь». Как общественный деятель, Потанин может лишь вызвать чувство отвращения, негодования рабочих и крестьян. Он явился орудием в руках белогвардейской своры. И мы говорим о нём не как об общественном деятеле, а как об учёном, исследователе и путешественнике… Исследования и путешествия Потанина входят в ту сокровищницу знаний, которой так дорожит рабочий класс. И в этом заслуга Гр. Н. Потанина. И теперь, когда мы получили известие о его смерти, мы отбрасываем прочь тот вред, который он принёс рабочему классу. Мы говорим только — рабочий класс умеет оценивать вред, который ему приносят его враги, и этого вреда он никогда никому не может простить, и, в то же время, рабочий класс, строящий новую светлую социалистическую жизнь, не может обойти молчанием пользы, которую трудящимся массам, человечеству кто-либо принёс».
Главный редактор упомянутой в некрологе «Сибирской жизни», учёный, журналист, единомышленник Потанина и участник его экспедиций Александр Адрианов был расстрелян большевиками без суда в марте 1920. Областническая идея умерла вместе с Потаниным. И ненадолго возродилась уже на исходе существования Советской власти, на рубеже 80-х — 90-х гг. ушедшего столетия. Без особых политических результатов.
«Сибирское правительство» несколько лет существовало в изгнании и успело передать Японии часть золотого запаса Российской империи. Председатель Сибирской областной думы Иван Якушев, оказавшись в эмиграции, проживал в Праге, издавая альманах «Вольная Сибирь», выпуски которого и сейчас можно найти в чешских архивах.
«Лев Сибири» Гайда вернулся на родину в 1920 году, рассорился с основателем Чехословацкой республики Томашем Массариком, основал Чешскую фашистскую партию, дожил до немецкой оккупации, а потом и до прихода советской армии. Умер в 1948 году после тяжёлой болезни. В Большой Советской энциклопедии написано, что Гайда был казнён. Но это неправда.
Мемуарист и член российского правительства Георгий Гинс уехал в эмиграцию, где прожил ещё полвека до своей мирной кончины в Калифорнии.
Жизнь барона Будберга также сложилась благополучно. В эмиграции он был начальником Североамериканского Русского Общевойскового Союза. Умер в Сан-Франциско в 1945 году.
Пётр «Крошка» Дербер остался в СССР и был расстрелян в годы Большого Террора.
Эсер Пётр Авксентьев оказался масоном, поэтому уехал во Францию и стал «досточтимым мастером» парижской ложи «Северная звезда». После того, как Гитлер взял Париж, Авксентьев уехал в США, где выпускал журнал «За свободу». Но вскоре умер.
Последний председатель Временного Сибирского правительства, почётный гражданин Сибири, Пётр Вологодский тоже уехал в эмиграцию. Но недалеко. Жил в Харбине, работал на КВЖД. Умер в 1925 году. В этом же году Япония признала Советскую Россию, поделила с ней остров Сахалин и разорвала отношения с Сибирским правительством в изгнании, которое арендовало офис в одном из районов Токио…
