Время на прочтение: 12 минут(ы)

Автор: Андрей Филимонов.

8 ноября (26 октября по старому стилю) 1582 года ЧВК Строгановых под началом полевого командира Ермака штурмом взяла Искер — ставку Кучума, последнего сибирского хана. 300 лет спустя, в правление Александра III, эту дату стали отмечать как День Сибири. В то время понятие «колония» не имело ярко выраженного негативного значения. Поэтому каждый год, 26 октября, в Петербурге, Москве, Томске и Иркутске интеллигенция устраивала собрания и банкеты с речами и докладами о том, как надо обустроить самую большую колонию Российской империи, чтобы уравнять в правах сибиряков и россиян. Процесс шёл, но крайне медленно. Томский университет и Томский Технологический институт остались единственными императорскими вузами за Уралом. Сама империя развалилась прежде, чем сумела дать жителям Сибири земское самоуправление, о необходимости которого сорок лет говорили областники во главе с Григорием Потаниным.

В конце концов, сибиряки говорить перестали и начали действовать. Когда та империя приказала долго жить, во время Гражданской войны, Сибирь на несколько лет отделилась от метрополии. Однако вскоре Красная армия завоевала её вновь. В советской России День Сибири не отмечали и постарались забыть об идее сибирской автономии. Слово «колония» в XX веке звучало уже не так безобидно.

Великобритания подавала плохой пример, отпуская «на волю» свои англоговорящие владения — Австралию, Канаду, Южную Африку, Индию. Сталин категорически запретил даже думать о Сибири как о колонии. Было приказано считать, что сибирские народы добровольно входили в состав России, едва только видели на горизонте отряды миролюбивых казаков-первопроходцев. Термин «завоевание Сибири» сплошь и рядом заменялся лукавым понятием «присоединение». Правители, вроде хана Кучума, оказавшего сопротивление Ермаку, были объявлены отрицательными героями, поскольку становились на пути неизбежного исторического процесса вхождения их земель в состав государства российского. И процесс этот считался безусловно прогрессивным.

Русские воеводы, помещики, купцы, духовенство облагали местных жителей поборами, обирали их. Местные феодалы служили русским. Но присоединение земель имело прогрессивное значение. Между ханствами шла постоянная война, народы угнетали друг друга. Русское государство было более развитым, чем ханства… Включение в состав России имело для народов Сибири большое значение. Постепенно были прекращены межплеменные войны и набеги (например, южных маньчжурских феодалов). Русские принесли рожь, пшеницу, другие культуры, трёхпольную систему; развивались ремёсла и торговля; осваивались богатства (леса, железо, соль, золото). Северные и восточные народы, не знавшие железа, получили железные орудия. У якутов, бурятов распадались родовые отношения, возник феодализм.

М. В. Нечкина, П. С. Лебедев (и коллектив авторов). История СССР. Учебник для 7 класса средних школ. — М.: Просвещение, 1971.

При этом в советских учебниках всё время подчёркивалось, что царская Россия была «тюрьмой народов». Мол, государственные чиновники, помещики, народившаяся буржуазия и примкнувшая к ним православная церковь жестоко угнетали и эксплуатировали трудящихся. Туземные (коренные) народы страдали от двойного гнёта — собственных феодалов и заезжих русских колонизаторов.

Царизм обеспечивал помещикам и буржуазии возможность безудержного грабежа русского народа и народов национальных окраин. Деспотически управляя страной при помощи полиции, жандармерии и военщины, царизм превратил Россию в «тюрьму народов». И. Б. Берковин, И. А. Федосов. История СССР. Учебник для 9 класса средних школ.

М.: Просвещение, 1982.

Почему народы Сибири (и других русских колоний) добровольно стремились в «тюрьму народов», туда, где их всячески обижали, в учебниках не объяснялось. Просто говорилось, что раньше всем нациям в России было плохо, а теперь (при Советской власти) — хорошо. Имплицитно, видимо, предполагалось, что «присоединяемые» народы ощущают прогрессивность «присоединения» и как бы предчувствуют, что когда-то в будущем «тюрьма народов» превратится в «первое в мире государство рабочих и крестьян». Не случайно же на советских истфаках непременно существовала кафедра, которая называлась «кафедра истории СССР досоветского периода», и никому это парадоксальное название глаз не резало. Эта не очень логичная догматика называлась «диалектикой», а ещё «историческим материализмом».

Удивительно, что после распада СССР советский нарратив о национальном вопросе не канул в Лету, но пошёл по рукам и активно употребляется до сих пор. Деколониальным активистам нравится использовать образ «России — тюрьмы народов». Патриоты-державники с ностальгией вспоминают «Союз нерушимый республик свободных», который «навеки сплотила Великая Русь».

Сын автора этих строк, бесогон Никита Михалков обрушился недавно в своей программе на татарскую активистку Луизу Шамсутдинову, установившую в Тобольском районе памятник супруге хана Кучума, царице Сузге. Эта легендарная сибирская Клеопатра после поражения своего мужа предпочла русскому плену смерть, перерезав себе горло на берегу Иртыша. По другой версии, бросилась в реку.

Черноглазая Сузге, чья красота «спорит с утренней звездой Шолпан», стала героиней не только сибирско-татарских преданий, но и русской литературы. Романтическую поэму «Сузге» в 1837 году написал тобольский поэт и учитель Петр Ершов, тот самый автор «Конька-Горбунка». В поэме Ершова гибель «сибирской Венеры» оборачивается её нравственной победой над грубыми завоевателями.

Ходит бедная царица
По своей опочивальне, 
Руки белые ломает, 
Взором сумрачным блуждает 
И свою тоску-кручину 
Так высказывает вслух: 
«Знать, то богу так угодно, 
Чтоб великое владенье 
Повелителя Кучума 
Уничтожилось! За что же 
Нам беда пришла такая? 
Чем прогневали судьбу? 
Я вчера была царицей, 
А сегодня, может, буду 
Русских пленницей, рабою! 
И дитя моё... О боже! 
И дитя... О, нет! не можно! 
Нет, рабой не буду я!

Появление где-то в Сибири памятника непокорной Сузге возмутило не только Михалкова, но и многих патриотов России, президент которой исповедует мораль насильника: «нравится — не нравится — терпи, моя красавица».

Верный идеалам советского прошлого, Никита Михалков выступил в жанре публичного доноса, обвинив Луизу Шамсутдинову в «разжигании национальной ненависти» на том основании, что 10 лет назад она написала во «ВКонтакте», что «Ермак — разбойник, явившийся в Сибирское ханство с целью грабежа».

Тогда в Тюмени обсуждали идею установки памятника атаману-первопроходцу. Идея не прошла. И об этом Шамсутдинова тоже написала в соцсетях:

«Татары никогда не позволят установить памятник Ермаку! Он для нас разбойник, его Кучум брал мором на Искере и утопил в водах Иртыша! А памятник Великому нашему Хану Кучуму необходимо поставить!»

Москва и Искер: как испортились отношения между царём и ханом

Предшественник Кучума на сибирском троне, хан Едигер, признал себя вассалом Ивана Грозного после того, как московский царь взял Казань и Астрахань. Возможно, Едигер опасался, что теперь настанет его очередь, и предпочёл откупиться шертью (так называлась присяга инородцев на верность Москве), чем воевать с Москвой.

В 1563 году власть в Западной Сибири взял Кучум из династии Шибанидов, которая правила Сибирским ханством до переворота, устроенного дедушкой Едигера. Никита Михалков в своей передаче с возмущением говорил о том, что Кучум сверг (и казнил) своего предшественника, поэтому, мол, являлся нелегитимным правителем и законной военной целью Ермака.

На самом деле, в то время все друг друга свергали и казнили при первом удобном случае. Ивана Грозного нисколько не волновал моральный облик сибирского хана, лишь бы тот платил дань. Кучум со своей стороны признал условия договора с Москвой от 1555 года, и некоторое время все жили относительно мирно.

Пока в 1570 году Москва не направила в Искер грамоту с требованием подтвердить клятву верности, регулировавшую отношения между ханом и царём. Пока Кучум размышлял, признавать ли вассалитет, в Москву нагрянуло крымско-татарское войско. Иван бежал из своей столицы, город был сожжён. После этого Кучум отказался присягать на верность, что в Москве восприняли как измену. Но сделать ничего не могли, русские войска увязли на Западе в неудачной Ливонской войне.

В следующее десятилетие на пространстве от Чёрного моря до Средней Азии шла большая и сложная политическая игра между правителями, которые считали себя преемниками Золотой Орды. В их числе были Иван Грозный и Кучум.

Вплоть до 1581 года московское правительство формально избегало прямой войны с Сибирью. Когда Строгановы, имея царские грамоты на освоение «пустых земель» за Уралом, отправили казаков под предводительством Ермака против Кучума, то Иван Грозный прислал им «опальную грамоту», где говорилось: «вы войною на них приходили, да тем задором с Сибирским салтаном ссорили нас». Однако недовольство самодержца было притворным. Всего через год после «опальной грамоты» Иван принял в Кремле посланцев Ермака и передал с ними кольчугу для атамана. Возможно, ту самую, в которой тот и утонул.

Крутой имперец Ермак

Удивительное дело, но мнение Луизы Шамсутдиновой о Ермаке Тимофеевиче во многом совпадает с мнением историка Николая Карамзина, которого даже Никита Михалков вряд ли решится обвинить в «дискредитации» СВО 1581—1585 гг.

«Малочисленная шайка бродяг, движимых и грубою алчностию к корысти и благородною любовию ко славе, приобрела новое Царство для России…» — написал Карамзин в 9 томе своей «Истории».

С алчностью, как мотивом, всё понятно — Сибирь богатая страна. Но откуда взялась «благородная любовь к славе»? В русской культуре Ермак Тимофеевич давно перестал быть человеком — он стал символом. С XVIII века его имя неизменно звучит в летописях и песнях, где он изображён покорителем Сибири, человеком, «взявшим» целый континент. Брутально-противоречивый образ Ермака оказался удобным материалом для многих литературных жанров.

В «Истории» Карамзина Ермак — не просто наёмник — он герой, чьи казаки «приняли обет доблести и целомудрия» и пошли «к горам Уральским на подвиг славы». Карамзин придумывает что-то вроде Сибирского крестового похода, превращая разбойников в кающихся рыцарей, а их набег — в духовный подвиг.

Миф о Ермаке трансформирует хронику колониального захвата в нравственную притчу, правда с налётом блатной романтики. «Вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил».

В песне из сборника Кирши Данилова «Ермак взял Сибирь» бывшие воры умирают ради России — гибель смывает их прошлые грехи. В XIX веке российские поэты продолжали работать над легендой. В драме Алексея Хомякова «Ермак» завоеватель становится жертвой шамана, который заманивает его в ловушку, чтобы «отомстить за Сибирь». Но благородный воин Ермак не даёт врагам убить себя, он сам бросается с утёса в реку, на лету успевая произнести патриотический монолог, который завершается строкой: Сибири больше нет, отныне здесь Россия

В стихотворении будущего декабриста Рылеева Ермак выступает не просто патриотом, но человеком государственного ума — «Сибирь царю покорена, и мы не праздно в мире жили».

Кроме колониального дискурса сохранились и поэтические воспоминания тех, кого Ермак покорил. В песнях сибирских татар звучат образы апокалиптические, словно взятые из «Войны миров»: «Пришли железные люди, огонь изрыгали, громом гремели, нас победили»

(Ф. Юсупов. «Исторические предания сибирских татар»).

В сибирско-татарской памяти Ермак — не «раскаявшийся грешник», а гость, обманувший доверие: «старики говорили — не верь Ермаку… год у Кучума жил, всё высмотрел и убежал; а потом пришёл с войском».

Такая сильная разница в оптике возникает, если взглянуть на Ермака Тимофеевича глазами покорённых им народов. Правда, чтобы найти их предания, нужно обращаться в библиотеки за малотиражными научными сборниками.

Русский же миф о Ермаке как «культурном герое» лежит на поверхности. Он повсюду и до сих пор готов к употреблению в любой момент. В романе Алексея Иванова «Тобол» описывается чудесная кольчуга, которая «тепло Ермака хранит… Кто наденет её — тот словно духом Ермака облекается».

Железная рубаха, в которой утонул завоеватель, становится метафорой привнесённой в Сибирь русской культуры: тяжёлая, ржавая, отягощающая тело. Для имперского нарратива мёртвый Ермак — ещё лучше, чем живой. Сделал своё дело и залёг на дно. Для народов Сибири, в первую очередь, сибирских татар, с предками которых он воевал, Ермак — закованный в броню безжалостный «терминатор».

«В Тюмени, Тобольске и других городах Сибири и Урала, где много сибирских татар, можно увидеть учреждения, организации под названием «Ермак». Например, в Тюмени есть банк «Ермак», база отдыха «Ермак». Понятно, что на название этого банка, базы отдыха и иных учреждений, организаций, где присутствует слово «Ермак», сибирские татары реагируют по-разному… есть и те, кто считает, что надо уничтожить, разрушить, взорвать все здания и учреждения, где присутствует название «Ермак». Среди сибирских татар есть и те, кто не видит разницы между словами «Гитлер», «Наполеон» и «Ермак»», — написал в очерке «Слово Ермак» публицист Васил Хасанов.

Народ без права переписи

По переписи 2010 года сибирскими татарами назвали себя около 7 тысяч человек. При этом они не признаны отдельным народом. Уже почти 40 лет активисты тюменских организаций «Сыбыр» и «Наследие» добиваются включения сибирских татар в официальный перечень коренных народов РФ. Пока безуспешно.

Луиза Шамсутдинова составила хронологию отказов, которые активисты получали от советских и российских чиновников. В 1990 году директор Института языкознания АН СССР Вадим Солнцев писал в Министерство народного образования, что создание письменности и грамматики для сибирских татар «целесообразно по соображениям гуманитарного порядка». Его поддержал директор Института этнографии, академик В. Тишков, рекомендовавший ЦСУ СССР включить сибирских татар в список народов СССР.

В следующем году этой страны не стало. Новорождённой российской бюрократии было совсем не до сибирских татар. В девяностые годы Комитет по делам национальностей в Государственной Думе объявил о том, что «не существует юридической процедуры официального признания статуса народа».

Потом власти Тюменской области заявили, что сибирские татары живут «в городах, тяготеющих к городским поселениям», и поэтому не могут считаться малочисленным народом Севера, которому положена своя территория.

В 2011 году Федеральная служба статистики сняла с себя ответственность, сославшись на закон о переписи, согласно которому ответы респондентов о национальности «не могут быть основанием для внесения в перечень коренных народов». Таким образом, практически со всех ветвей власти активистам отказали в праве на этническую субъектность и культурную идентичность.

16 октября 2025 года Тобольский суд признал Луизу Шамсутдинову виновной в «возбуждении ненависти к процессу вхождения Сибири в состав Российского государства, к людям, осваивавшим Сибирь, в том числе к Ермаку и его сподвижникам». За это преступление активистка оштрафована на 17 500 рублей. «Незаконно установленный» памятник Сузге подлежит конфискации в пользу государства.

Меньше двух месяцев понадобилось, чтобы жалоба Никиты Михалкова превратилась в судебный приговор.