Сумасшедший мистик под прикрытием НКВД
Почему Александр Барченко так и не добрался до Шамбалы
Автор: Сергей Ташевский
«Из открытой двери вытекала плотная струя табачного дыма. В нее упирался солнечный луч. В темноватой комнате сидели люди. Куренье казалось их основной обязанностью. На шершавых досках помоста, рядом со столом президиума, у рыжей кафедры толстый седой человек указывал на карту Лапландии.
— Датировка геологических пород определяет древность этих изображений примерно в две тысячи лет до нашей эры. Значит, культура создалась здесь раньше, чем в Греции, — говорил он бархатным голосом. — Легенды о древней северной культуре известны давно: сюда приходили скандинавы. Может быть, правильнее сказать: отсюда они вышли. Лапландия является столь же древним очагом культуры, как Малая Азия. — Толстый человек обеими руками поднял черные роговые очки, откинулся назад и положил на кафедру полные, в перемычках, руки. Серебрились волосы серебристым бобром. — Товарищи! — он медленно обвел глазами скамьи. — Задача советской науки найти и изучить эту древнюю культуру!»
Таким увидела Александра Барченко в 1922 году в Мурманске историк и антрополог Нина Гаген-Торн — и сразу почувствовала в нем проходимца. Однако она даже не подозревала, каких масштабов фигура проступала сквозь клубы табачного дыма. Невесть откуда взявшийся, кое-как образованный, беспомощно близорукий и полноватый как Пьер Безухов, 40-летний Барченко, читавший в тот день лекцию о поисках древней Гипербореи для матросов и портового начальства, вполне мог стать одним из главных деятелей советской науки. И чуть было им не стал.
О его детстве не известно ровным счетом ничего. В семью, которую он указывал во всех документах как родную, его взяли приемным ребенком в подростковом возрасте, потому даже дата и место рождения Барченко остаются гадательными. Вероятно, 1881 год, город Елец. По крайней мере, именно в Ельце проживал усыновивший его присяжный поверенный Василий Барченко, давший приемышу свою фамилию. Благодаря его заботам Александр получил неплохое образование — он окончил в Ельце «восьмилетку», и был отправлен в Санкт-Петербург, где весной 1901 года «выпустился» из Второй Санкт-Петербургской гимназии. Большинство ее выпускников почти автоматически отправлялось в высшие учебные заведения, и Барченко, интересовавшийся тогда медициной, поступил в Военно-медицинскую академию, но долго там не проучился. По непонятным причинам он перевелся на медицинский факультет Казанского университета, где слушал лекции два года, а оттуда в Юрьевский (Дерптский) университет, который в итоге тоже не закончил. Что-то ему все время мешало. Возможно, рассеянность и широта интересов, а может быть и семья, которой он обзавелся, едва выйдя за гимназический порог. В 21 год у него уже была официальная жена и ребенок, а в 25 лет он с ними расстался, отправив прочь из Юрьева в Москву. Однако успехи в учебе от этого не усилились, и из Дерптского университета его отчислили в 1905 году, будто бы «за неимением средств». Так он и остался в Юрьеве — без денег (вероятно, приемный родитель его уже не хотел содержать) и без семьи. Зато с кучей неоконченных образований, с беспорядочной начитанностью и смутными теософскими мечтаниями в голове. Мечтания эти, говорят, заронил в него еще в Казанском университете профессор права Кривцов, рассказавший о Шамбале и других «загадках тысячелетий». Но загадки эти нельзя было намазать на хлеб, так что Барченко жил впроголодь, проводя дни и ночи среди книг в местной библиотеке. Казалось, все толкало его на путь ученого-аскета.
Однако женщин он любил, и, очевидно, умел им нравиться. Его обаяние действовало на многих, и вскоре он легко завел новую подругу, у которой устроился жить (а вскоре, видимо, на ней женился, как-то «забыв» о предыдущем браке). Тогда-то он и перебрался в Нарву. Одновременно обнаружил в себе писательские таланты: его короткие рассказы под незамысловатыми псевдонимами «Нарвский» и «Елецкий» охотно принимали бульварные газеты и журнальчики. В 1910 году Барченко решил и сам издавать газету «Нарвская жизнь», вложив в издание все свои средства и душевные силы. Эта газета, пожалуй, была самой бульварной и «желтой» газетой России. Хотя жизнь провинциальной Нарвы давала мало информационных поводов, на каждую страницу там приходилось не менее одной скандальной заметки, и не менее двух-трех таинственных историй, способных ошеломить даже столичных читателей. Разумеется, 90 процентов этих материалов Барченко «генерировал» сам. Однако, как ни странно, к успеху это не привело, и вскоре «фейковое» издание пришлось закрыть. О том, что оно вообще имело подписчиков, свидетельствует лишь пара-тройка судебных исков о защите чести и достоинства, которые можно найти в архивах нарвских судов (за неимением у Барченко денег и имущества, судопроизводство по ним всерьез не велось).
Между тем, в России увлечение эзотерикой и тайными доктринами в те годы принимало характер эпидемии, и Барченко вновь и вновь возвращался к своим «мечтаниям», пытаясь придать им литературную форму. Мистицизм тогда предлагался на все вкусы, но, видимо, на Александра сильнее всего повлияли труды Петра Успенского (знаменитого эзотерика, позднее ставшего учеником Гурджиева). Он даже написал роман «Доктор Черный», в главном герое которого трудно было не узнать Успенского, и до конца жизни считал его своим лучшим литературным произведением. Увы, опубликованный в 1913 году, роман этот никакого успеха не имел, и канул в забвение наряду с сотнями подобных книг, наводнивших тогда российский книжный рынок. Поэтому добывать деньги Александру приходилось иначе. Иногда — совсем уж на цыганский манер, скажем, гаданием по руке, или организацией спиритических сеансов. А еще он увлекался телепатией и гипнозом.
Это у Барченко получалось очень хорошо и убедительно. Особенно впечатлялись молодые дамы, многие из которых по окончании сеансов, к великому неудовольствию новой супруги, задерживались у Барченко до поздней ночи. Однако они приносили деньги в семью, и ей приходилось терпеть.
Так продолжалось до 1914 года, когда вместе с началом войны над Барченко нависла угроза призыва в армию. По возрасту и социальному положению он вполне подходил для «пушечного мяса». Единственный способ не попасть в нижние чины, которых сразу бросают в окопы — пойти добровольцем, «вольноопределяющимся». Так поступали многие. И осенью 1914 года он был зачислен в 1-й пехотный запасный батальон, стоявший в Петрограде, на Малой Охте. Вскоре его произвели в прапорщики. На фронт он попал совсем ненадолго, буквально на месяц, в начале 1915 года, а затем, судя по документам, Александр Барченко внезапно оказался… В психиатрической больнице.
Что стало для этого причиной, контузия (официальная версия) или нежелание находиться на передовой? Кто знает. Однако медкомиссия единогласно признала его сумасшедшим. В заключении написано: «Недостаточно ориентируется в окружающей его обстановке, не отдает себе отчета в своем положении. На вопросы отвечает очень охотно, многоречив, в суждениях отражается ослабление интеллекта. Во время разговора сильно волнуется… Память сильно ослаблена, особенно по отношению к текущим впечатлениям. В анамнезе больного несколько эпилиптоидной формы припадков и сифилис (последнее слово в медицинском документе выделено красным карандашом)».
Ну как же так, Александр Васильевич!
Впрочем, сифилис Барченко как-то вылечил, а от военной службы, которая не является плодом удовольствия и, без сомнения, может принести здоровью куда более существенный ущерб, сумел с помощью этого сифилиса избавиться навсегда. И поселился в Петербурге, где стал получать пенсию за фронтовую инвалидность «по сумасшествию».
Сумасшедший, или нет — он все-таки продолжил усердные занятия эзотерикой, возможно ожидая, что удастся придумать собственное учение. И тогда, конечно же, все проблемы закончатся. Но время было упущено: в России вовсю гремела слава Рериха и Гурджиева, а мировые тайны бытия представлял Рудольф Штайнер. Попасть в эту лигу было трудновато. С горя Барченко написал еще пару «эзотерических» романов, которые, как и первый, были «разбросаны в пыли по магазинам», и махнул рукой на литературу. Где-то к 1917 году он твердо решил применить свою гениальность (в которой не сомневался ни секунды) в науке. И жена его поддержала. Правда, которая это была жена Барченко, вторая или уже третья, науке в точности не известно. Но оно и не важно.
Тут ведь, как все знают, грянула революция, отменяющая «старое», в том числе и старые институты брака, и старую систему образования. Все стало проще и быстрее. Высшие учебные заведения при большевиках замельтешили, принимая на курсы толпы малограмотных людей в кожаных тужурках и укорачивая сроки их обучения. Барченко на фоне этих «новых» студентов выглядел очень выигрышно, и потому легко поступил на естественно-географический факультет одногодичных Высших педагогических курсов, а потом окончил там же курсы по биологии. К концу 1919 года он был дважды дипломированным специалистом. Сумасшедший с дипломом педагога? А что такого? Дело самое обычное.
Разнообразные «бумаги», свидетельствовавшие об образовании, теперь были у всех — у палачей, убийц, бандитов, воров-домушников и другого революционного элемента. По сравнению с ними Барченко и правда был настоящим ученым. К тому же он чуть не каждый день читал популярные лекции — где угодно, в училищах, в милицейских участках, на судах Балтфлота — и на любые темы, начиная со всемирной истории и кончая новейшими астрономическими теориями. Память у него была воистину бездонная, он мог про все подряд. Но больше, конечно, любил эзотерические темы — например про Атлантиду, про другие загадочные цивилизации и древние мифы. Короче, «про странное». Особенно же его привлекали проблемы телепатии и гипноза (и кстати, женщин он действительно умел гипнотизировать, это не шутки).
Возможно, умел он гипнотизировать и мужчин, потому что в том же 1919-м году как-то незаметно устроился в Психоневрологический институт, и подружился с самим его создателем, великим Бехтеревым. Еще лет за пять до того Барченко мог к нему попасть разве что объектом для изучения. Но теперь, при большевиках — другое дело: он сам стал ученым. А спустя два года и вовсе дослужился до профессора!
Как так? А очень просто. В институте он почти мгновенно привлек к себе внимание поверхностной, но невероятно обширной эрудицией. К тому же энергия, энергия! В Барченко будто работала какая-то внутренняя динамо-машина, он буквально искрил идеями, и был готов их немедленно осуществлять. Например, читая матросам лекцию про Шамбалу, он так увлек слушателей, что они потребовали немедленно организовать советскую экспедицию в страну мудрецов. Двое даже решили Барченко сопровождать, они пришли вместе с ним в институт, и чуть не с револьверами требовали у начальства выделить средства на это предприятие. То есть простые матросы поддержали ученого — прямо как солдат Гусев в «Аэлите» Алексея Толстого! Правда, «Красный граф» начал писать свой роман спустя год — и, вполне возможно, использовал для его начала историю Барченко. Кто знает.
Впрочем, тому средств на Шамбалу все равно не дали — но (возможно, желая на время избавиться от энергичного сотрудника) Бехтерев командировал Александра на Кольский полуостров, официальным представителем института на Мурмане. Это было в начале 1920 года. Барченко отправили туда, чтобы изучать загадочное психическое заболевание — «мерячение», или «полярную истерию», случавшуюся тогда повсеместно среди лопарей.
Это, конечно, было своевременным решением — изучать «мерячение» в разгар истерии гражданской войны. И кстати, Мурманск (Бехтерев, верно, был не в курсе ситуации) тогда еще находился в руках белогвардейцев, так что отъезд Барченко немного откладывался. Лишь ближе к весне 1920 года, когда «гражданское мерячение» на севере немного успокоилось, он выехал на Кольский полуостров.
Приехав на место, Барченко не нашел среди новоявленного местного начальства никакой серьезной поддержки. Всем в Мурманске было наплевать и на него, и на Бехтерева, и даже на Москву, а уж тем более на «мерячение». Но Александр не растерялся. Он немедленно объявил о создании мурманского «Морского, высшего типа института краеведения» (слово «типа» тут, наверное, относится к «высшему», а не к «институту»), и назначил себя его ректором. Вот так он стал профессором.
Правда, ненадолго. Вероятно, предчувствуя, что дело кончится быстро, он и сам сразу объявил, что полный курс будет занимать всего шесть месяцев. Один курс там и отучился, и то, кажется, до экзаменов дело не дошло. Лектор был единственный (то есть сам Барченко), студентов — десять или пятнадцать. В основном это были списанные на берег матросы. Как говорили тогда — «бичи».
В итоге мурманское начальство институт прикрыло, а Барченко начало гнать с казенной квартиры, и в начале 1921-го года он писал в Москву Бехтереву с полным убеждением: «Я должен немедленно уехать из России, и не вернусь сюда в течение ближайших десяти лет. Такова судьба».
Но судьба на то и судьба, чтобы поворачиваться к человеку разными частями тела. Уже через несколько месяцев все изменилось, и Барченко получил из столицы финансы на экспедицию. Много ли, мало — неизвестно. В любом случае, деньги. На них он немедленно сформировал «ядро» экспедиции, в которое в качестве научных сотрудников вошли его супруга, любовница и секретарша. С этим научным гаремом он и отправился в путь. Конечно, никакого «мерячения» никто всерьез изучать не собирался. Какие пустяки! Цель у Барченко была совсем другая. Если не Шамбала — значит, Гиперборея. И он твердо знал, что сейчас откроет и найдет.
Когда заранее знаешь результат, открытия происходят легко и просто. Экспедиция продлилась всего две недели, а принесла прямо-таки сенсационные открытия. Барченко обнаружил массу свидетельств существования на Кольском полуострове Гипербореи: развалины исполинских древних сооружений, изображения гигантских человеческих фигур на скалах, таинственные артефакты (массивные прямоугольные камни), и даже следы древней дороги, будто бы когда-то вымощенной кирпичом. И все это — древнее, много-тысячелетнее. К отчету экспедиции прилагались свидетельства лопарей о том, что «да, конечно, Гиперборея тут была, все об этом знают», а также история чудесного исцеления Барченко местной (разумеется, молодой и симпатичной) шаманкой от сердечного приступа. Короче, экспедиция удалась не хуже, чем в добротном фантастическом романе. Жаль только, что деньги на нее кончились, и пришлось возвращаться в Мурманск.
Именно в тот момент, когда Барченко докладывал о результатах своих изысканий, и пытался выпросить у Мурманского комитета денег на следующую экспедицию (всего-то 50 червонцев), его и увидела Нина Гаген-Торн, сразу решившая, что перед ней шарлатан от науки. Но, пожалуй, все-таки она была не вполне права. Барченко искренне верил во все, что увидел во время своего путешествия — и даже сумел внушить эту веру другим участникам и участницам экспедиции (которые все как один подтверждали его рассказы). Его желание «открыть» Гиперборею как бы переселило его и его спутников в иной, параллельный мир эмоций и фантазий, где фантастическая древняя страна стала реальностью. Так бывает. Но вот убедить прагматично настроенных матросов на этот раз не получилось. Многие из собравшихся в прокуренной комнате хорошо знали Кольский полуостров, и ничего подобного в тех местах не встречали. Так что денег на новые археологические изыскания Барченко не получил. А спустя пол-года и вовсе по его следам отправили «проверку» — и, разумеется, никаких древних артефактов не нашли. Дорога оказалась обычным оврагом, исполинские развалины — грядами камней. А гигантские изображения «не что иное, как выветренные темные прослойки в отвесной скале, издали напоминающие своей формой подобие человеческой фигуры».
Но для Барченко это было уже не важно, поскольку он к тому моменту давно отбыл в Москву. Едва вернувшись, он сделал несколько докладов о Гиперборее, и тотчас стал научной знаменитостью. В октябре 1923 года его приняли на работу сотрудником в только что организованный Вавиловым «Институт мозга», а вскоре… Вскоре в его дверь постучали люди из ГПУ.
Но не за тем, о чем он сперва подумал. Совсем по другому поводу. Его звали на работу в секретную лабораторию, изучавшую гипноз, телепатию и другие паранормальные явления. Это было детище чекиста Глеба Бокия, легендарного «красного масона», удивительным образом сочетавшего в себе революционные убеждения и мистический трепет.
Человек это был по-настоящему страшный. Говорят, без его подписи не выходило ни одного смертного приговора коллегии ОГПУ. Он курировал Соловецкий лагерь, он сам пытал и расстреливал заключенных, и его жестокости удивлялись даже многие коллеги. Но! Вместе с тем, он был убежденным мистиком, жадно интересовавшимся оккультизмом, парапсихологией, тайными обществами и восточной эзотерикой. Говорили, что у себя на даче в Купчино он даже основал эзотерическую коммуну — с регулярными собраниями, медитациями и, по некоторым показаниям, довольно разнузданным бытом. Такой вот романтический палач.
В те времена это было в порядке вещей. Полуграмотные чекисты (в основном выходцы из низов или провинциальных мелкобуржуазных семей) искренне тянулись к науке и искусствам, желая быть причастными к чему-то «возвышенному». Но власть, которую они держали в своих руках, неизбежно порождала в них убеждённость в собственной компетентности во всех областях. И, разумеется, никто их в этом не разубеждал. Скорее наоборот. Поэтому, например, Яков Агранов (заместитель начальника секретного отдела ОГПУ, на совести которого были десятки расстрелянных) был завсегдатаем литературных салонов Москвы, другом Лили Брик, членом художественного совета театра Мейерхольда и собеседником Бориса Пильняка. А Генрих Ягода, прославившийся как организатор первых показательных процессов и строитель Беломорканала, собирал живопись и дружил с Горьким. И так далее, и так далее. Все советское искусство имело таких «кураторов». Но Глеба Бокия интересовали не писатели, а ученые. И в первую очередь Барченко, в которого он буквально влюбился с первого взгляда.
Именно такой — восторженной, многоречивой, остроумной, загадочной и убедительной — Бокий и представлял себе настоящую науку. К тому же Барченко обещал ему найти «древние знания», которые позволят управлять массовым сознанием, воздействовать на психику противника и получить технологическое превосходство над капиталистическим миром. Можно сказать, они нашли друг друга. И буквально слились в экстазе.
Может быть, это даже не фигура речи: Бокий немедленно пригласил Барченко в свою «дачную коммуну», а тот через несколько месяцев принял его в «Единое трудовое братство» — эзотерическую организацию, подозрительно напоминавшую масонскую ложу, в которой Барченко играл роль магистра. Но, помимо него и Бокия, в «братстве» участвовали почти исключительно только женщины: супруга того самого эзотерика Успенского, еще несколько старинных подруг Барченко, а также его вторая и третья жены. Все, как говорится, «со следами былой красоты». В таком эзотерическом гареме два друга — палач и сумасшедший мистик — проводили многие дни, а возможно и ночи…
Нечего и говорить, что полномочия Барченко стремительно расширялись. В 1924 году по распоряжению Бокия при ОГПУ была создана секретная лаборатория биоэнергетики, которую возглавил Александр Васильевич. Чем там занимались, очень трудно объяснить. Коротко говоря — всем. От биологических опытов до изучения древних рукописей, от исследования паранормальных явлений до планирования археологических экспедиций в различные загадочные точки мира. В чем-то эта лаборатория напоминала созданное спустя десять лет Гиммлером «АНЕНЕРБЕ», организацию, занимавшуюся оккультными исследованиями и поисками Грааля, той же Шамбалы и наследия Атлантов. Но размах у Барченко и Бокия был пошире: они искали практические проявления «волшебства» повсюду, и в первую очередь в реальных людях. Поэтому в лабораторию приглашались для обследования медиумы, знахари, гипнотизёры, ясновидцы и прочие личности, наделённые сверхъестественным даром. Например, среди «постояльцев» секретной лаборатории несколько месяцев числился лопарский шаман Иван Данилов, умевший по фотографии определять, чем в данную минуту занимается изображённый на ней человек. Куда потом все эти люди исчезали, доподлинно не известно, от них не оставалось даже фотографий. Однако на смену им вскоре приходили другие «подопытные образцы».
Одновременно Барченко пытался снова и снова осуществить свою давнюю мечту: организовать экспедицию для поисков Шамбалы, в Китай и в Гималаи. Он даже прожил несколько месяцев в петербургском буддийском дацане, где слушал наставления одного из учителей Далай-ламы XIII — бурята Агвана Доржиева. Общался с министром МВД Монголии, разрабатывал маршрут экспедиции, наладил связи с какими-то ведомствами в Афганистане… Но тут, похоже, полномочия всесильного Бокия заканчивались. Яков Блюмкин, знаменитый террорист и мастер шпионских операций, возглавлявший тогда Иностранный отдел ОГПУ, узнав, что «за его спиной» кто-то собирается отправить экспедицию на Тибет, пришел вдруг в ярость, и пригрозил стереть «этого вашего Барченко и его семью в порошок». Тем не менее позднее, когда на Тибет отправился Рерих, НКВД следило за его экспедицией с большим интересом. А Барченко пока предложили ограничиться территорией СССР.
В 1927 году Александр с частью своего «трудового братства» отправился в Крым, где «налаживал контакт с исламскими религиозными мистиками» (вероятно, из крымских татар), а спустя два года выехал на Алтай, где продолжил искать следы забытых древних цивилизаций.
Как всегда, успешно.
Было обнаружено множество развалин и загадочных объектов, относящихся к знаменитому «Беловодью» (энтузиасты ищут эти места на Алтае до сих пор, но у них нет волшебного зрения Барченко). К тому же с Алтая экспедиция привезла парочку еще живых шаманов, которые «поражали своими магическими возможностями и практикой гипнотических состояний». Удачная поездка, что ни говори.
В этом симбиозе мистики и ОГПУ (а позднее НКВД) Барченко чувствовал себя в абсолютной безопасности. Да, в середине 30-х годов стало исчезать все больше коллег и знакомых из разных научных институтов, а те, кто оставался на свободе, вздрагивали от всякого звонка в дверь. Но пока был жив его лучший друг, Бокий, бояться было нечего. Говорили, что он неуязвим, потому что у него будто бы есть «Чёрная книга», в которой собраны компроматы на руководящих работников. Нельзя же представить, будто ему тоже что-то грозит…
Но в 1937 году, когда НКВД начал пожирать сам себя, он «проглотил» Бокия буквально в один присест, даже не поперхнувшись. Его арестовали 16 мая, и очень скоро он признался во всем мыслимом и немыслимом, в том числе в шпионаже, покушении на Сталина и связи с Троцким. 1 ноября 1937 года его имя попало в «расстрельный» список бывших работников НКВД, который лег на стол Сталина. Но вождь его имя из списка вычеркнул. Почему? Может, вспомнил о Бокии что-то хорошее? Однако спустя две недели имя Бокия оказалось в следующем списке — и на сей раз Сталин его почему-то оставил. Возможно, передумал, а может просто не обратил внимания. Кто его знает. И 15 ноября Бокия расстреляли.
Существует, кстати, версия, что его арест произошел по доносу Барченко. Время настало такое, что доносы писались наперегонки (сам Бокий на следствии, разумеется, рассказал, что к шпионажу его склонил именно Александр Васильевич). Но это было уже не важно, обречены были все. Барченко арестовали 22 мая, на неделю позже чем Бокия, и обвинили в создании масонской контрреволюционной террористической организации и в шпионаже в пользу Англии. Методы следователи применяли такие, что Барченко с обвинением полностью согласился, а потом, оттягивая неизбежное, писал новые и новые признания. В его деле накопилось три тома, и по его показаниям были арестованы многие из тех, кто был причастен к «Трудовому братству» и деятельности секретной лаборатории (в том числе обе его жены). Благодаря этому он пережил своего покровителя — но всего на несколько месяцев. 25 апреля 1938 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР он был признан виновным и приговорён к расстрелу. Приговор был приведён в исполнение в тот же день.
Реабилитировали его «вместе со всеми коллегами по службе», то есть в конце 1956 года. Все три тома уголовного дела Барченко сохранились в архиве на Лубянке, и были в начале 90-х годов недолго доступны для исследователей. Потом доступ к ним снова закрыли. Что же касается конфискованных у него рукописей и материалов исследований, то по официальной версии все это было уничтожено. Правда, одно время ходили слухи, будто Барченко все-таки овладел тайным знанием исчезнувших цивилизаций. Кто-то даже утверждал, что рецепт гипнотического воздействия на широкие народные массы, который он будто бы открыл в своей лаборатории, до сих пор хранится в глубине архивов ФСБ. А может и используется на практике.
Но это, конечно, совершенно сумасшедшая идея.
