Проезжая мимо свалки
Житель рязанского села Орехово собрал коллекцию предметов крестьянского быта, которой позавидовал бы любой музей

Сергей Погонин — уроженец Новомосковска Тульской области, но успел вместе с семьей пожить в Красноярском крае, потом перебрался в Орехово Спасского района Рязанской области. По профессии энтомолог, но работал лесничим, занимался фотоделом, его снимки выставлялись на персональной выставке. Теперь заглядывает на свалки и уговаривает местных старушек разобрать забитые древностями сараи — поискать уникальные предметы крестьянского быта. В итоге посмотреть на его коллекцию приезжают даже за 320 км из Москвы. Потому что провинциальный музей — это не скучно, и «НеМосква» напоминает об этом в очередной раз.
Лапти, да лапти, да «наполеоновские» сундуки
Дорога до села Орехово такая: сначала по модным для коттеджной застройки Дубровичам и Алеканово, потом среди хвойных лесов, ненадолго заезжаешь в Спасск, цепляешь краешек «самого богатого села Российской империи» Ижевского, еще немного, и перестаёт работать навигатор. Дорога есть, поля и дома есть, интернета нет. Из дома №15 на улице Лесной выходит Сергей Погонин — высокий, сухощавый и очень подвижный — и сходу шутит: «Ну, теперь можете дышать после своего города».

В этом доме с широким панорамным окном, которое выходит на ухоженный сад с ивами и декоративным прудиком, живёт он сам, соседний дом приспособил под музей. Хозяин дома умер больше 5 лет назад — наследники продали участок, а дом приложили в виде бонуса бесплатно: он действительно древний, восстановлению не подлежит. Предметы быта и даже фотографии тоже забирать не стали, и они достались Погонину. Он переместил сюда и свои «сокровища», получился почти готовый музей. Сколько в нём экспонатов, понятия не имеет, потому что «надо бы посчитать, да никак не соберётся».
Вязаные крючком коврики из лоскутков, керосиновые лампы и бутыли для керосина, коромысла, ступы с пестами, рыбацкие сети и сундуки — здесь есть буквально всё, чтобы прокормиться, одеться и обуться без таких благ цивилизации, как реальные магазины или маркетплейсы. А главное — запах. Запах деревянной избы, который переносит в далёкое прошлое.
— В полуразвалившемся доме прошёл, было, мимо слегка изогнутой палки, вовремя заметил вырезанную надпись: «7.01.44 год». То есть коромысло времён войны. Малец какой-то, без большого умения, решил подарок сделать рождественский. То есть, коромысло как рождественский подарок. Умения большого нет, а желание подарок сделать было, — Погонин показывает почти прямую палку с выщерблинами на концах. — Вот такой экспонат со своей историей.
Года два назад в соседнем селе Ижевское про увлечение Погонина рассказали: «Ему хорошо — там на свалки сундуки наполеоновские выкидывают». И точно: дубовая крышка от сундука с медными заклёпками, а на них — клейма парижских мастеров. Изготовлен был тот сундук лет 150 назад, вряд ли при Наполеоне, но около того. Основатель музея предполагает, что привезли его из Одессы или Кишинева мужики, которые ездили туда на отхожий промысел — делать бочки. Знаменитые бочки, за счет которых разбогатели крестьяне Ижевского и окрестностей, у него тоже есть. Стоят себе в уголке, все такие же крепкие и надёжные.
Вот ступы — в одной из них, уверяет собеседник, точно летала Баба Яга. Песты — непривычные, с отверстием посередине. Обычные песты — в виде толстой тяжелой толкушки, а эти двуручные, чтобы было удобней и легче толочь.
— В прошлом году сарай здесь [по соседству] разбирали, говорят, иди посмотри. И вот три пары лаптей, абсолютно новых, не новодел. А вот — нашел на свалке, — говорит Погонин и показывает другую пару. — Кто-то о них позаботился: проложил сеном, чтобы они форму не потеряли. Раньше плести их умели все, крестьянин за день мог сплести три пары. А снашивались они быстро, за несколько дней.
Сам он из интереса тоже научился искусству плетения лаптей, но пока из бумажных полосок.
Старинные «импортные» весы и плотницкие инструменты, топоры, огромные амбарные ключи и крохотные детские ботиночки, подвесные и напольные люльки — чего только нет в этих сенях. Погонин говорит, что большинства подобных экспонатов нет и не может быть в государственных музеях, потому что они недостаточно хороши для этого: «Чуть видят маленькую точку от жучка — всё, им это не надо, говорят. От многого отказались».

В двух комнатах добра тоже навалом: это и ткацкие станки, и коллекция бутылей и бутылочек из-под алкогольных напитков и лекарств, коллекция гобеленов и рушников, патефон и старинный телевизор. К нему прилагается цветная пленка-экран: сверху голубого, в середине бежевого, внизу — зеленого цвета. Её прикрепляли к экрану, и изображение становилось как будто цветным.
— Как-то, проезжая мимо свалки, — произносит привычное вступление Погонин, и сам же смеётся, — На самом деле я так и не привык лазить по свалкам. Неловко как-то. Увижу что-то — беру, а если кто-то в это время проезжает мимо, делаю вид, что сам только что что-то выбросил.
Окна, пожары и «зажившийся» старичок
Сам музей, поясняет Погонин, организован, чтобы показать современникам, насколько тяжёлой была жизнь до появления благ цивилизации. Принести воду, натолочь зерна, сплести лапти, наткать полотна и сшить одежду, вырезать ложки и плошки — все самостоятельно. И делать это чаще всего приходилось в полутьме, потому что в избах, чаще всего, были 1 – 2 окна, затянутые бычьим пузырем. К слову, старое стекло у него тоже есть — толстое, чуть ли не в палец толщиной. Рассказывает Погонин и о некоторых особенностях сельского быта. Например, если дом горел, его не спасали — это было практически невозможным, а спасали дорогостоящие вещи. Их складывали в построенном на отдалении амбаре, а дом отстраивали заново.
Вместе с вещами у организатора музея стали появляться истории того времени. Как-то к нему в руки попали записки сына священника из соседнего Касимовского района Дмитрия Ростиславова. Больше всего музейщика поразило подробное описание телесных наказаний — порки — в приходском духовном училище и история убийства старичка.
— В очередную ревизию [перепись населения] не внесли одного старичка. Он причащался — все помирать собирался, но не помирал и снова причащался, снова ложился помирать. И тут доходит до старосты, что, если обнаружится, что какая-то душа не внесена в ревизию, его могут в Сибирь сослать, да и остальным достанется. И они пошли к нему, сначала договорившись, что они удушат старичка, а священнику дав взятку. Приходят к нему и объявляют: все, хватит, сколько уже обещал помереть. Он начал их умолять: мол, и сам скоро помру. Они принесли верёвку и, взявшись всем коллективом, чтобы общественное деяние было, чтобы всех замазать, удавили старичка. Священник его отпел, будто тот сам помер, все нормально. Ну, вот она — «высокая духовность», — разводит руками Погонин.

К слову, Ростиславов так писал о цели своих записок: «<…> церковь очень нередко расстраивается людьми, притом именно теми лицами, которые, считая себя наместниками Спасителя и преемниками апостолов, между тем очень много вредят религии христианской и живут несообразно с ее нравственным учением. Желая в этих отношениях быть полезным для будущей истории, я из своей жизни и из жизни моих современников избираю те факты, которые могут характеризовать мое время».
Погонин тоже считает, что история — не всегда то, что написано в учебниках и преподнесено нам как готовая истина. Но всегда перекликается с настоящим.
Барщина, колхозы, или при чем тут логика
— Ребята, то, что мы слышим сейчас о демографической яме, было в наших местах еще больше ста лет назад. Священник Молчанов, живший в селе Городковичи во второй половине 19 века, приводит статистику свадеб, рождений и распадов семьи в тех местах, где нет длительных отхожих промыслов, и наших мест. Где есть отхожие промыслы, там демографическая яма. Описывает, как через неделю после свадьбы молодой уже уходит на отхожий промысел минимум на год. И вспышки заболеваний всяких, сифилис заносится в Ижевское. И у нас сейчас 37% населения занимается «отхожим промыслом» — работает вахтовым методом. 150 лет назад наступили на эти грабли, и — снова то же самое, — удивляется собеседник.
Еще одна тема для рассуждений появилась у Погонина в процессе собирательства экспонатов: да, крепостным крестьянам жилось тяжело, но тяжелее ли, чем в советском колхозе? Почему-то, говоря о крепостничестве, все вспоминают садистку Салтычиху, но много ли таких салтычих было на Руси?
— А в советском колхозе работали с рассвета до заката, да без выходных, да без паспорта и денег, только за трудодни. Лошадь запрещена, три яблони, дальше — налоги, пять кур, дальше — налоги, одна свиноматка, дальше — налоги, еще и сдай из этого государству. А там — 1802 года указ: помещик не может использовать крестьян на барщине больше трёх дней в неделю. Бац, вот тебе и крепостное право, — рассуждает Погонин. — Три дня он на себя работает, три на барина, один выходной. В советские времена об этом оставалось только мечтать. Поэтому, когда нам говорят: вы что, хотите как в крепостные времена? Я прежде всего уточняю — в какие именно?
Как трактовать исторические реалии, перевирают их или нет, понять зачастую невозможно, потому что далеко не все источники открыты, да и не всегда, например, какая-то реформа получается так, как задумывал сам реформатор. Но некоторые источники, как те же воспоминания Ростиславова, заставляют многое переосмыслить. Взять описание кулачных боёв, которые были широко распространены на Руси. Они проходили, в том числе, в Рязани, Ижевском и Касимове — городе, где издавна русские соседствуют с татарами. В Касимове русские традиционно бились с татарами. Когда побеждали татары — они теснили русских до оговоренной черты, и на этом заканчивали бой. Если случалось наоборот, сторона победителей не знала, что такое «конец игры», они продолжали молотить уже побежденных соперников.

— Я рассказываю обо всем этом людям, которые приезжают на экскурсии. Как они это осмысливают, осмысливают ли вообще, я не знаю, потому что они уезжают, и все. Но я все же надеюсь, что осмысливают и делают логические выводы. Логика у нас — вообще слабое место. Вот что хорошо бы преподавать со школы, — мечтает Погонин.
Ещё есть мечта организовать «тряпичный» музей, с мастер-классами по ткацкому делу. Собралась большая коллекция рушников, подзоров, скатертей и другого женского рукоделия. Может быть, удастся открыть такой музей в Ижевском. В большом селе есть заброшенные дома, у которых уже проваливаются крыши. И, если бы удалось какой-то из них выкупить, как выкупили дом для музея фотографа Ивана Филатова, это было бы большой удачей. Возможно создание большого и интересного туристического кластера, но без админресурса, своими силами не справиться.
— А для трат из бюджета на развитие туризма вроде бы как снова «не время». Опять «не время», — вздыхает Погонин. — Да я и сам понимаю: с февраля прошлого года месяца четыре ничего делать не мог, все листал и листал интернет, смотрел в оцепенении фотографии. И сейчас не покидает мысль, что заниматься чем-то таким, вроде устройства проведения досуга, как-то стыдно. С другой стороны, делай что должно…

