Не до конца покоренная Якутия
Автор: Андрей Филимонов
Формально присоединение Якутии к Московскому царству, начавшееся с основания Якутского острога в 1632 году, заняло несколько десятилетий и сопровождалось драматическими военными эпизодами. Несколько раз якуты осаждали и поджигали острог, в то время как «первопроходцы» успевали воевать между собой за пушнину, лошадей, бивни мамонтов и другие ценности, которые им удавалось отнять у местного населения.
В XVII веке освоение Якутии и ее богатств было не только «государевым делом». На восток шли промысловые и торговые ватаги — «охочие люди», которые нередко обходили казенный контроль. Впрочем, разница между казенным и личным добром была такой же зыбкой, как и границы непрерывно расширявшегося на восток Российского государства.
Так на берега Лены являлись «промышленники» (от слова — промышлять) из далекого Томска. Они забирали у якутов скот, который угоняли к себе, по дороге распродавая коров и лошадей на сибирских ярмарках. Бизнес был очень прибыльным, но вызывал раздражение у сидевших в Якутском остроге воевод, которые полагали, что пришельцы из Томска нагло «стригут» чужую поляну.
Дело дошло до настоящего сражения. Однажды якутский воевода Ходырев догнал «промысловый отряд» и приказал зарубить около тридцати якутов, сопровождавших томских служилых людей, а отбитый скот взял себе и своим служилым людям вместо того, чтобы вернуть законным владельцам.
Грабеж был обычным способом взимания дани, применявшийся как национальными якутскими «авторитетами», так и пришлой из-за Урала «братвой».
Автор первой «Истории Сибири» Герхард Миллер пишет, что до прихода русских Якутию контролировали «князцы Кангаласской волости, самым знатным из которых был Тынья… Он и еще один кангаласский князец по имени Бюк сопротивлялись [русской колонизации] сильнее всех. Они насмерть преследовали тех, кто платил ясак русским».
Якутские князцы (тойоны) рассматривали русских как соперников, которые берут ясак с населения, уже обложенного данью. А поскольку русские везде брали заложников (аманатов) как гарантию того, что ясак будет выплачен, то родственники пленников вынуждены были присылать ясак тайно, опасаясь мести Тыньи и его родичей.
Тынья (по другим источникам — Тыгын) был таким же воинственным феодалом, как западносибирский хан Кучум, доставивший столько хлопот дружине Ермака полувеком раньше.
Казаки жаловались царю на Тыгына, что якуты под его началом «дрались по все дни и твоего государева ясака нам не дали, и нас, государь, холопей твоих не хотели из своей земли выпускать».
Первая детально описанная военная кампания якутского воеводы Петра Бекетова против «немирных туземцев» приходится на 1633 год. Непокорные якуты собрались в одном месте и «засели в своих острожках». Русские смогли одержать победу, поджигая эти острожки вместе с защитниками. Тактика выжженной земли стала одним из главных методов покорения народов, не желавших мирно входить в состав Российского государства.
В следующем году якуты опять «ясаку не дали и служилых людей побивали», а «ослушники» (то есть не желавшие платить ясак), собравшись, «к Ленскому острожку приступали». В начале 1635 года формируется целая коалиция улусов под руководством тойона Мымака, собравшего до 700 бойцов.
Узнав о готовящемся нападении, якутский воевода Осип Галкин решил нанести упреждающий удар. 5 января его отряд (около 50 человек) переправился через Лену и ударил по улусу Мымака. Бой оказался тяжелым: якуты, по описанию источника, атаковали «великими конскими напусками» — в атаку шли всадники, вооруженные копьями и пальмами (разновидность копья с односторонней заточкой лезвия); у казаков выбивали лошадей, многие были ранены, включая самого Галкина. Русским пришлось отступить и запереться в остроге.
С 9 января по 28 февраля 1635 года происходит «осадное сидение»: более 800 восставших якутов держат Ленский острожек в жестокой осаде, пытаясь поджечь его сеном и берестой, «приступают… жестокими приступы» с утра до вечера, не выпускают защитников ни за едой, ни за дровами. У осажденных практически не оставалось шансов продержаться до лета, когда к ним могли подойти подкрепления из других острогов. Однако к концу февраля якутское войско неожиданно снимает осаду и уходит.
Сменивший Галкина новый воевода Головин пытается, впервые в истории края, провести перепись населения и домашнего скота для расчета ясака, на которое может рассчитывать Московское правительство. Для этого снаряжается нечто вроде «продотряда» из 50 человек, судьба которых оказалась печальна. Якуты устроили засаду и почти целиком истребили «переписчиков».
Вскоре в Намской волости (примерно в двух километрах от Якутского острога) сосредоточиваются более тысячи якутов в боевых доспехах (куяках) — и три недели «войну збиратца», то есть производят демонстрацию силы без активных боевых действий. В ответ русские опять собирают карательный отряд, вооруженный пищалями и мушкетами. Поскольку якуты не имели огнестрельного оружия, этот фактор решил исход битвы. В бою особо отличился казак Василий Поярков, который «сжег живыми 300 человек якутов вместе с женами и детьми», ограбил имущество, угнал скот в город, а затем этот скот был роздан казакам «в награду за службу».
Через 30 лет война вспыхивает снова — на этот раз на реке Вилюе. Поводом становится «распря и убийство» на соболином промысле между якутами и русскими. Якут Балтуга Тимиреев собирает отряд (около 50 человек) и начинает действовать против колонизаторов. В ответ на него наступает карательный отряд из русских и ясачных якутов. Им удается захватить в плен брата Балтуги, которому для устрашения отсекают голову и насаживают на кол. Менее знатных участников восстания просто сжигают, заперев в сарае. У повстанцев забирают коней, кобыл, коров да «сверх того котлы и платье, и одежду всякую».
На этом активное военное сопротивление в Якутии заканчивается. Огромная территория мирно входит в состав Российского государства.
Воевода в кандалах
В XVIII веке Якутский острог перестал быть форпостом первопроходцев и превратился в штаб колонизации крайнего Северо-Востока империи. Витус Беринг снаряжал здесь экспедиции на Камчатку и планировал разведку Американского берега. Отсюда руководили войной с чукчами, самой затяжной колониальной кампанией в истории России — с перерывами она продолжалась более полувека, начавшись при Петре Первом и закончившись при Екатерине Второй. В Якутск стекалась военная добыча, здесь содержались в заложниках дети местных князцов, присылавших ясак царю и «подарки» воеводам.
Город стал золотым дном для чиновников, и совершенно неудивительно, что время от времени тут возникали горячие споры «хозяйствующих субъектов».
При Анне Иоанновне якутский воевода Фаддей Жадовский схлестнулся с начальником Охотского порта Григорием Скорняковым-Писаревым, занимавшимся обеспечением Второй Камчатской экспедиции и всей логистикой «тихоокеанского направления». Как принято на Руси, распря началась со взаимных доносов, и поначалу успех сопутствовал Скорнякову-Писареву, получившему из Иркутска письменное распоряжение заковать якутского воеводу в кандалы прямо в канцелярии и держать под охраной, чтобы тот не препятствовал снаряжению экспедиции.
Полгода Фаддей Жадовский просидел в цепях, пока его противник распоряжался административными и материальными ресурсами Якутии. Однако чиновничья фортуна на Руси переменчива — вскоре из Иркутска пришел другой приказ — о снятии с должности Скорнякова-Писарева, который «в порученном ему деле оказал малые успехи». И действительно, празднуя победу над поверженным соперником, Писарев устраивал шикарные банкеты, перестал выдавать жалованье служилым людям и забросил строительство порта в Охотске, откуда Беринг собирался отплыть в Америку.
В общем, потерял бдительность и расслабился.
Теперь уже его самого заковали в железа. Сторонники Жадовского освободили воеводу, а городские ворота заперли и завалили колодами, чтобы команда Писарева, проживавшая за городом, не могла вступиться за своего командира. «Писаревцы» и в самом деле рискнули пойти на приступ Якутска, но были отогнаны пушечными выстрелами.
На протяжении этой многомесячной стычки ее участникам не было никакого дела до якутов и планов покорения Америки — каждый сражался за свой интерес в полном соответствии с духом XVIII столетия — эпохи заговоров, интриг, дворцовых переворотов и революций.
Начальство увеселяет себя магией
Вывозя из Якутии материальные ценности, метрополия одновременно завозила в колонию духовные скрепы. Указом Петра I от 1706 года (адресованном сибирскому митрополиту Филофею) перечислены народы, которых нужно «приводить в Христову веру», и среди них названы тунгусы и якуты. Царский указ предписывает произвести радикальную «зачистку» сакральной инфраструктуры туземцев: где найдутся «кумиры и кумирницы и нечестивыя их жилища — всё пожечь».
На деле «борьба с язычеством» представляла собой переменчивую политику не всегда понятных запретов, точечных репрессий и показательных процессов. Указ запрещал русским «на шаманство ходить». Как гласят сибирские источники: начальство «увеселяло себя магией». И более того, один из якутских воевод обвинялся в найме шаманов для «насылания порчи» на своих противников по судебно-административному разбирательству: «…И шаман Няча у него, Андрейки, в горнице шаманил, а в их земле шаманы бесовским призывом и волшебством людей морят и портят».
По распоряжению из Петербурга был составлен список наиболее авторитетных шаманов якутской земли. Среди персоналий с аборигенными именами (Кучюняк, Сыдыбыл, Иктей и др.) встречаются два русских имени — Фёдор Турбин и Семён Рубачев. Эти православные ребята с берегов Лены не просто пришли поглазеть на аборигена с бубном, а сами взяли в руки бубен и заглянули за границу реального и потустороннего (или талантливо сымитировали, что заглянули). Причём в шаманской иерархии сумели подняться на самые верхние ступени, удостоившись чести быть внесёнными в «царский реэстр».
Близко общающиеся с «туземцами» по долгу службы сельские батюшки нередко сами впадали в «ересь языческу». Так священник из Олекминска в первый день Масленицы продефилировал по улице якутского городка «с пением богородича» в сопровождении двух шаманов. Причём на голове батюшка нёс шаманский бубен.
Якутские Робин Гуды XIX века
В царствование Николая I в якутских улусах прославился «благородный разбойник» Василий Манчаары, который грабил усадьбы богатых земле- и скотовладельцев, а награбленное добро щедро раздавал бедным людям, которые в знак признательности слагали о нем песни и легенды:
Поднятым мечом испугав богачей, все, что находил: И пушнину с блестящей шерстью, монеты — все всему народу. Всему бедному люду, раздавая щедро...
Тут, правда, стоит отметить, что большая часть «народного якутского фольклора», посвященного Манчаары, была создана при советской власти, когда Сталин распорядился, чтобы у всех «угнетенных народов» появились акыны, воспевающие подвиги своих национальных «Робин Гудов». Творчество акынов было изящной литературной лестью самому «вождю народов», в молодости промышлявшему экспроприацией чужой собственности.
Хотя на самом деле романтический культ якутского разбойника возник задолго до прихода советской власти. Деяниям Манчаары посвящена первая драма на якутском языке. Поэма «Якут Манчаары» была опубликована в Тифлисе в 1897 году — как раз во времена юности Сталина, который эту поэму, возможно, читал.
Реальный Манчаары попадал за решетку не менее пяти раз. Главными его «подвигами» были конокрадство, поджоги и побои. После нескольких «ходок» героя отправили на каторгу, закованного в цепи. Но, как известно, «дальше Сибири не сошлют». А якутская земля в терминологии Уголовного кодекса Российской империи называлась «местами отдаленными». Для сравнения, Нарымский край по определению того же кодекса — это «места, не столь отдаленные».
Так что Манчаары мотал срок почти «дома» — в Охотске и Вилюйском уезде. Для Николая Чернышевского, который будет сослан в Вилюйск через пару десятилетий, — это край земли и глухая глушь. А для якутского Робин Гуда — родные края.
В 1841 году, избавившись от кандалов, Манчаары бежит с каторги (легенды гласят, что он был неутомимым бегуном, способным преодолевать десятки километров со скоростью оленя) и «бродит» со товарищи в окрестностях Якутска, наводя ужас на обывателей и администрацию:
Уж кое-где простые якуты
Манчару ждут, как гостя дорогого
И с ним итти готовы на Якутск…
А русские толкуют, что острог
Замыслили открыть солдаты сами
И выпустить на волю арестантов,
Хотят Якутск со всех сторон зажечь
И в те поры гостиный двор разграбить,
А ты со своим отрядом вступишь в Думу
И полонишь начальников якутских…
Писал сосланный в Якутск поэт Александров, ничем другим, кроме воспевания подвигов Манчаары, не прославившийся.
Были в Якутии XIX века и другие известные преступники с громкими именами, но все они меркнут по сравнению со светлым образом Манчаары. В конце концов жандармы все-таки изловили «благородного разбойника» и, после очередной отсидки остепенившись, он спокойно дожил до преклонных лет. Но мифологический образ уже отделился от своего носителя и надолго пережил реального человека. В начале 1920-х в Якутске выходил литературно-политический журнал «Манчаары». Его именем названа одна из улиц якутской столицы. Памятники ему стоят в нескольких городах. А ещё в республике проходит Спартакиада по национальным видам спорта (в том числе состязания по бегу) «Игры Манчаары».
Такое ощущение, что русские так и не смогли до конца покорить Якутию.
