«Почему у тебя такие большие зубы?»
История Екатерины Брешко-Брешковской, «бабушки русской революции»
Автор: Сергей Ташевский
«Сумерки, — лето 1917 года, на деревенской улице сидит возле избы кучка мужиков и ведет речь о «бабушке русской революции», о Брешко-Брешковской. Хозяин избы размеренно рассказывает:
— Я про эту бабку давно слышу. Прозорливица, это правильно. За пятьдесят лет, говорят, все эти дела предсказала. Ну, только, избавь Бог, до чего страшна: толстая, сердитая, глазки маленькие, пронзительные, — я ее портрет в фельетоне видел… Сорок два года в остроге на чепи держали, а уморить не могли, ни днем ни ночью не отходили, а не устерегли…»
Это из записи лекции Ивана Бунина «Великий дурман», которую он читал в Одессе в 1919 году. Можно не сомневаться, что сам писатель относился к Екатерине Брешко-Брешковской (которой к тому моменту уже было за 70 лет) как к одному из чудовищ, утащивших Россию в революционную пучину. И, возможно, был прав. Потому что именно Брешко-Брешковская оказалась не по зубам царской охранке. «Не уморили, не устерегли». А она, «страшная, сердитая», всех их пережила и умерла в Праге в 1934 году, в 90 лет, «в здравом уме и твердой памяти». Хотя — что считать здравым умом? На этот счет у каждого свое мнение. Бунину, как и крестьянину из его лекционных заметок, Брешковская казалась безумной революционной фурией, одержимой идеей свержения самодержавия. И да. Что было, то было.
А ведь начиналось все невинно, хотя по фамилиям и топонимике немного безрадостно. Родилась Екатерина 25 января 1844 года в дворянской семье Константина Вериго и Ольги, урожденной Горемыкиной, в Мглинском уезде Черниговской губернии. Там у них, понятное дело, было имение.
Город Мглин, расположенный на крутом берегу реки Судынки, получил название из-за окружавших его глухих лесов, но после бесконечных набегов татар и соседних князьков обрел-таки свое предназначение как торговый речной порт. Когда Катя пошла в гимназию, в городе проживало аж 10 тысяч жителей. Ни до, ни после такого с Мглином не бывало. Как раз в 60-е годы XIX века, подобно многим другим маленьким русским торговым городам, расположенным на реках, он проиграл в «русскую железнодорожную рулетку». Железную дорогу пустили вдали от него, и все товары теперь возили по ней, а не по воде. С этого момента, вполне в соответствии с названием, Мглинский уезд превратился в богом заброшенную местность. Так что ничем другим, кроме борьбы за права народа, заняться здесь было просто невозможно.
И легко можно сосчитать, что как раз выпускной класс Екатерины пришелся на начало реформ Александра II, который в 1861 году освободил крестьян. В ту пору политикой «болели» решительно все, и отец, отставной поручик, был одним из первейших либералов Мглинского уезда. Он не только читал книги и выписывал газеты, но и построил для своих крестьян школу, в которой Екатерина вскоре начала преподавать. Из заграничных и отечественных изданий, которые тайком таскала у отца, она уже в 17 лет вычитала «социалистические» идеи и так увлеклась ими, что решила посвятить жизнь освобождению народа. Отца это слегка встревожило — и, стараясь удержать дочь от поездок в Петербург, где вольнодумие цвело пышным цветом, он пытался отвлечь ее, предлагая служить народу «где-нибудь поближе».
Но народа в имении было мало. Человек 50 или 60 крепостных (теперь уже «бывших»). Поэтому им досталось свободы так, что пахать было некогда. Помимо школы отец, потакая дочери, построил для крестьян библиотеку, открыл «ссудо-бессудную» кассу и вообще чуть не начал ради Екатерины строить со своими бывшими дворовыми коммуну (такое в России тоже случалось). И надо сказать, что до поры до времени ей этого вполне хватало. Она даже в 24 года вышла замуж за сына соседских помещиков, вернувшегося из Петербурга бледного и невзрачного студента-юриста с «прогрессивными идеями». Так у нее и появилась фамилия Брешко-Брешковская. Поместье у родителей жениха было побольше, крестьян сотни полторы, так что «служить народу» можно было и там.
Намечалась идиллия.
Однако в итоге она не сложилась. Муж внезапно оказался не такой уж прогрессивный, а его родители и вовсе форменными самодурами. И после череды размолвок Екатерина отправилась в Киев, где быстро познакомилась с куда более интересными людьми, такими как Павел Аксельрод, будущий участник «Земли и воли». С его помощью она вышла на «прямую связь» сразу с несколькими революционными группами, коммунами и кружками. В основном это были «народники». Их тогда в Киеве водилось хоть отбавляй, полиция еще смотрела на них сквозь пальцы. В основном это была молодежь, начитавшаяся «Что делать» Чернышевского и пытавшаяся играть в его героев. Но в Петербурге были и люди посерьезней, там разворачивался сюжет иной, еще не написанной книги — «Бесов» Достоевского. В 1871 году над «нечаевцами» как раз состоялся судебный процесс, который прогремел на всю Россию. И Екатерина, впечатленная их «подвигами», твердо решила не только «идти в народ», но и немедленно заняться нелегальной работой. После скучной жизни в Мглинском уезде идеи террора и бунта казались ей бодрящими, как чашка утреннего кофе.
В Питере она присоединилась к народническому кружку «чайковцев», и вскоре ее «хождения в народ» приняли прямо-таки эпический размах. Переодевшись в платье странницы, Екатерина шла по деревням, притворяясь то монашенкой (и призывая крестьян к бунту против «сатанинской силы» — помещиков и властей), то солдатской вдовой, то простой крестьянкой. Верили ей, конечно, слабо. У нее были руки пианистки, и молитв длиннее «Отче наш» она не знала отродясь. Но ее внутренняя энергия поражала собеседников, и слух о пламенной революционерке распространялся как лесной пожар. В этот огонь добавило масла ее знакомство с юным Петром Кропоткиным, с которым она в 1873 году сошлась очень тесно.
И, как пишут историки, «можно только догадываться, насколько близкими были их отношения, длившиеся чуть менее года. Но известно, что 8 февраля 1874 года в Петербурге у Екатерины родился сын. Мальчика она назвала Николаем, зарегистрировала на имя мужа и уговорила своего брата В. К. Вериго и его жену взять ребенка на воспитание».
Вот так.
Больше они с сыном не виделись до самой смерти, хотя находились порой совсем недалеко друг от друга… Впрочем, об этом позже.
А пока Екатерина отправилась «сеять семена революции» в Подольскую губернию и тут допустила ошибку. В одной из изб, куда она попросилась переночевать, крестьяне случайно увидели в сумке «безграмотной» солдатки карты, по которым она ориентировалась, и тут же сообщили об этом становому приставу. Неосторожную агитаторшу схватили, отвезли в Петербург и поместили в следственную тюрьму, где она просидела целых три года.
Власти лишь постепенно начинали осознавать, что подобных агитаторов по деревням ходит превеликое множество. За три года наловили еще 192 человека. И в 1878 году в столице прошел знаменитый «Процесс 193-х», причем Брешковская была там единственной женщиной. Так она оказалась первой в истории России политической каторжницей: ей «присудили» три года знаменитой Карийской каторги. А это были не шутки.
Впрочем, не шутки — для мужчин. А женщину начальник каторги сперва даже не знал, куда девать. Она ведь дворянка! Нельзя же в мужские камеры. Но женской тюрьмы не было во всем Забайкалье. Поэтому начальнику пришлось потесниться и выделить ей комнату в своем собственном доме. Там Брешковская прожила год и настолько замучила начальника революционными проповедями, что он добился-таки, чтобы ее перевели с каторги в ссылку, на поселение в Баргузин. Но тут в Петербурге убили Александра II, и Брешковская решила, что ей срочно нужно в столицу. Как же, цареубийство — и без нее! Поэтому она вместе с двумя другими ссыльными устроила побег и ушла довольно далеко, километров за 500.
Беглецов поймали лишь через пару недель (их опять, как водится, «сдали» крестьяне), и Брешковской «обновили» срок. Добавили еще четыре года. Теперь для политических каторжниц (в Забайкалье их становилось все больше) построили-таки отдельную тюрьму, и Екатерину отправили туда. Она отсидела еще два года, а затем была отправлена на поселение в Селенгинск, где, говорят, продолжала строить планы побега, однако следили теперь за ней с удвоенной силой. И — делать нечего, пришлось отбывать срок.
С годами Брешковская сделалась как бы «каторжной достопримечательностью», самой долго живущей в Сибири политической ссыльной. В 1891 году, по ее собственному желанию, она была приписана к крестьянскому сословию и получила паспорт с правом проживания по всей Сибири. Из «всей» Екатерина выбрала Иркутск и до 1896 года жила там, вполне по-крестьянски работая на ниве журналистики в газете «Восточное обозрение». А потом взошел на престол Николай II, случилась Ходынка и амнистия, и Брешковская отправилась в Петербург, где не была (если не считать сидения в крепости) уже 20 лет.
Там ее ждало новое, молодое поколение «нигилистов» и заговорщиков, для которых Екатерина с ее отсидками, побегами, статьями и речами в судах стала уже легендой. Но Брешковская на лаврах почивать не собиралась. Она вскользь изучила ситуацию, ознакомилась с новомодными идеями Маркса (без особого удовольствия — его последователей она назвала «марксята») и почти немедленно ушла на нелегальное положение, решив основать и продвигать собственную политическую партию. Партию террора. Лидер эсеров Виктор Чернов позднее вспоминал: «За границу, в эмиграцию, шли вести: „бабушка“ витает по всей России, как святой дух революции, зовет молодежь к служению народу, крестьян и рабочих — к борьбе за свои трудовые интересы, ветеранов прошлых движений — к возврату на тернистый путь революции. „Стыдись, старик! — говорит она одному из успокоившихся. — Ведь эдак ты умрешь со срамом — не как борец, а на мягкой постели подохнешь, как изнеженный трус, подлой собачьей смертью“».
Да, ей было уже под 60 — вполне себе бабушка. Но, кажется, с годами она только входила во вкус революционной борьбы. С 1903 года Брешковская уже стояла во главе боевой организации социалистов-революционеров (эсеров), к которой позднее примкнул Савинков, и руководила подготовкой терактов, которые один за другим сотрясали Россию. Сама, кажется, ни в кого не стреляла и не взрывала (что поделать, возраст). Зато — планировала и вдохновляла. Разумеется, ее разыскивали — и в 1904 году пришлось-таки бежать за границу, где уже давно поджидал ее Кропоткин. Говорят, встреча двух революционных стариков была очень трогательной…
Но революционные события в жизни Екатерины Брешко-Брешковской только начинались. Причем неслись они теперь с калейдоскопической скоростью. При первых признаках революции 1905 года она бросила все — и поспешила в Россию, где ее в 1907 году «сдал» охранке знаменитый провокатор Азеф. На сей раз (для надежности) ее сразу заковали в кандалы и поместили в Петропавловскую крепость на три года. На суде, который состоялся лишь в 1910-м, она бросила в лицо судьям: «Чем занимаюсь? Проповедью революционного социализма. Больше разговаривать нам не о чем. Была на воле — делала свое дело без вас, теперь ваша очередь — делайте свое дело без меня». И они сделали. Приговором ей стала бессрочная ссылка в Сибирь, в город Киренск на реке Лена.
Конечно, Брешковская не была бы Брешковской, если бы не попыталась оттуда бежать. И она попыталась — в 1913 году, то есть почти уже в 70 лет. Ее поймали — и бросили в Иркутскую тюрьму, откуда она также попыталась устроить побег. Он опять не удался, зато имя строптивой заключенной прогремело на всю Россию. Чтобы предать его забвению, Брешковскую сослали в Минусинск — но и там с ней уже обращались как со знаменитостью. А в феврале 1917 года, когда в город пришла телеграмма о революции, Минусинская городская дума в полном составе пришла поздравить Брешковскую с победой над царизмом. Ей предоставили специальный вагон и торжественно отправили в столицу.
В Петрограде Екатерине приготовили торжественную встречу. Репортеры, говорят, три дня поджидали ее поезда, Керенский сам приехал, сказал пламенную речь (вот тогда словосочетание «Бабушка русской революции» и вошло окончательно в газетный оборот), обнял, поцеловал… «Цветы, музыка, поздравления быстро промелькнули по приезде; Александр Федорович посадил меня в свой автомобиль и повез в Таврический дворец, где заседали все главари Февральской революции. Поздоровались и здесь по-братски и отправились на квартиру министра юстиции», — вспоминала эти дни своего триумфа сама Екатерина. Поселили ее в Зимнем дворце.
«И из каторги сибирской
Едет «бабка» в Петроград,
Чтобы видеть всероссийской
Демократии парад.
Едет… крики ликованья.
Сам Керенский тут как тут.
И в дворец для проживанья
Дуру старую ведут…»
— написал на следующий день в стихотворном фельетоне Пуришкевич.
Ну, дура не дура, а все-таки именно ей первой показалось, что «медовый месяц революции», как потом она это называла, омрачает какая-то тень. И тень эту она очень быстро нашла.
«Сколько раз я говорила Керенскому: „Возьми Ленина!“ А он не хотел. Все хотел по закону. Разве это было возможно тогда?» — писала она с искренним недоумением. — «И разве можно так управлять людьми? Вот грибы растут — есть хорошие, а есть поганки. Поганки надо выбрасывать. Разве нет дурных, злых людей? Посадить бы их на баржи с пробками, вывезти в море — и пробки открыть. Иначе ничего не сделаешь. Это как звери дикие, как змеи — их можно и должно уничтожать. Страшное это дело, но необходимое и неизбежное».
Но эти идеи она, конечно, высказывала совсем не тому человеку. Как раз ненавистному Ленину они бы вполне приглянулись. В Гражданскую войну так называемые «баржи смерти» стали достаточно распространенной практикой. Объективности ради, не только большевистской.
Но сама Брешковская к тому моменту была уже далеко. С первых дней Октября она ушла в глухую оппозицию большевикам, в 1918 году через Сибирь и Владивосток (по дороге создавая всяческие комитеты и призывая утопить большевиков в крови) отправилась в США, чтобы уговаривать американцев усилить интервенцию. Потом переехала в Европу. Да так там и осталась. Сперва жила в Париже, а потом перебралась в небольшой чешский городок в горах, где организовала «Карпаторусскую трудовую партию». Под конец жизни с ней регулярно общался только Керенский, который приезжал время от времени из Парижа.
Умерла она через полгода после своего 90-летия, в 1934 году, и не сказать чтобы всеми забытая — хотя в СССР не стали поминать врага большевиков, о ее смерти написали газеты и в Европе, и в Америке. Венок на похороны прислал сам президент Чехословакии Томаш Масарик. Съехалась толпа народу, Керенский сказал прочувственную речь, как он умел… Все кто мог, приехали. Кроме сына.
А он, между тем, жил в это время в Париже, куда тоже бежал от большевиков. Но Николай Николаевич Брешко-Брешковский, писатель детективов и публицист, ненавидел все, что связано с его матерью. И революции, и либеральные идеи, и эсеров, и социалистов, и коммунистов. Ненавидел до такой степени, что, когда немецкие войска вошли в Париж, поспешил переехать в Германию, где стал сотрудником Министерства пропаганды Третьего Рейха. В ведомстве Геббельса он работал много и плодотворно, посвящая, как сам писал в дневниках, «все силы борьбе с мировым еврейством и коммунистами». Мол, «поганки надо выбрасывать». Но эту работу в 1943 году оборвала британская бомба.
Похоронена Екатерина Брешко-Брешковская на кладбище в городке Горни Почернице, и на ее почти разрушившемся надгробье ясно читается надпись: «Бабушка русской революции». Что-что, а от этого родства она не отрекалась никогда.
