Жить будешь — и ладно
21 февраля отмечается День фельдшера
Автор: Сергей Ташевский
Фельдшер отличается от врача тем, что не давал клятву Гиппократа и не слишком серьезно относится к известному постулату «не навреди». Ему обычно просто не до этого. Его дело — спасать людей. А уж навредит он им или нет, вопрос десятый. Жить будет — и ладно.
С самого своего исторического начала, то есть со времен Средневековья, фельдшеры не считались врачами. Врачи — это богатые господа, с ученым видом «выкачивающие» деньги из своих уютно лежащих в теплых постелях пациентов. А фельдшеры — они кто? Завербованный за копейки сброд, идущий вместе с армией и старающийся, в отличие от генералов, уменьшить ее потери. Кого-то перевязав, кого-то прооперировав, кому-то (под ромовой анестезией) быстренько ампутировав ногу или руку. И — айда дальше.
Именно так было, когда на свет появились фельдшеры. И, в сущности, сегодня дело обстоит примерно так же.
Слово «фельдшер» немецкое, с корнем Feld, то есть «поле», и изначально означало что-то вроде «полевой цирюльник, хирург». В XV веке, как известно, разделение между этими профессиями было еще довольно условным. Цирюльники не только стригли и брили бороды, но и (кто как умеет) занимались кровопусканием, удалением зубов, лечением ран и перевязками. Все это считалось «ремеслом», и, как в любых ремесленных цехах, навыки передавались от старших мастеров к младшим. Без всякой там теории и учебников, простым наглядным методом: «дергай сильнее, перевязывай туже, держи крепче». Не то что «врачебное искусство» с его консилиумами на латыни и кружевными платочками. «Настоящим» врачам вообще запрещалось пачкать руки кровью, они только давали указания. А лечили и оперировали людей в Европе по большей части именно цирюльники, и так продолжалось до Позднего средневековья, когда (не в последнюю очередь благодаря Крестовым походам и знакомству с трактатами Ибн Сины) хирургия сделалась «благородным искусством». Лишь тогда врачи стали брать в руки скальпель.
Но в армиях Позднего средневековья и Нового времени вся надежда оставалась именно на «полевых цирюльников», то есть на фельдшеров. Разумеется, в XVI веке их профессия уже стала вполне самостоятельной, без всяких совместительств со стрижкой и бритьем. Но строгого порядка (как, скажем, в Древнем Риме, где на каждую римскую фалангу обязательно полагалось иметь четырех медиков) еще не существовало. «Полевые медики» зачастую следовали за армиями в обозах, вместе с маркитантками, фуражирами и прочим «обслуживающим персоналом». И их постоянно не хватало.
Некоторый порядок возник лишь в XVIII веке, и, разумеется, в прусской армии, которая вообще славилась наведением кромешного порядка во всем. Там появилась четкая система госпиталей, полковых врачей и фельдшеров, которых приходилось по нескольку на каждый полк. И это были уже не «самоучки», а более-менее натренированные в особых училищах медики, которые сдавали даже экзамены на жесткие медицинские нормативы. Например, они обязаны были в кратчайшие сроки проводить ампутации конечностей. Быстрота в хирургии той эпохи вообще считалась главной добродетелью — поскольку обезболивающего, кроме удара по голове и «лошадиной» дозы спиртного, не существовало, и пациент в любой момент мог погибнуть от болевого шока. Поэтому — «хрясть, и все!». К тому же многие полагали, что при быстро проведенной операции меньше шансов, что в рану попадет инфекция («быстро поднятое не считается упавшим»), и, хотя теория эта, мягко говоря, сомнительна, кое-кто исповедует ее до сих пор. Так или иначе, прусские фельдшеры успешно спасали жизни солдат, и по этому образцу начали строить медицинские службы во всех армиях мира. В том числе и в российской.
Еще в 1741 году, вскоре после воцарения Елизаветы (которая, подобно Петру, с большим энтузиазмом вводила в России разные европейские новшества), начался прием в лазареты учеников для ухода за ранеными воинами. Этих учеников, получавших самое элементарное медицинское образование, отправляли затем на военную (нестроевую) службу и называли фельдшерами. Зачастую это были дети крестьян и ремесленников, а с конца XVIII века по распоряжению Суворова «в фельдшеры» отдавали и солдат из строевых частей — если у них обнаруживались соответствующие способности и таланты. Большой карьеры, впрочем, фельдшеры сделать тогда не могли: в петровский Табель о рангах их должность никак не попадала. А все-таки скоро выяснилось, что «путь наверх» есть: они могли дослужиться до «лекарского помощника» и претендовать на оклад 120 рублей в год. Правда, это скорее в мечтах. Зачастую фельдшеры «застревали» в полевых госпиталях и лазаретах, до глубокой старости занимаясь тяжелой и неблагодарной работой.
Тем не менее их количество в России стремительно умножалось, потому что элементарная и быстрая (год-полтора) учеба открывала для многих возможность относительно вольной жизни. Особенно привлекательным этот вариант был для детей крепостных, которые становились в своих поместьях «привилегированными специалистами», освобожденными от тяжелого крестьянского труда. Поэтому школы, в которых обучали ремеслу фельдшера, к началу XIX века имелись уже при всех госпиталях, и они выпускали сотни, а потом и тысячи профессиональных «костоправов» каждый год. В войну 1812 года в каждом полку служили по два, а то и по три фельдшера, причем перед ними уже открывалась и военная карьера: должности «младший фельдшер» и «старший фельдшер» по воинскому званию соответствовали старшим и младшим унтер-офицерским чинам. А во второй половине XIX столетия вдруг оказалось, что и на гражданской службе фельдшеры захватывают новые пространства. Потому что — реформы!
После освобождения крестьян и попытки создать всюду земские больницы оказалось, что врачей в России категорически не хватает. Подчас один профессиональный доктор с дипломом земского врача был вынужден разъезжать по всей губернии, ведя приемы тут и там. Зато помощников врачей, фельдшеров, оказалось более чем достаточно! И именно на них в России начала выстраиваться пореформенная медицина «для народа».
Выстраивалась она, конечно, не без сучка и задоринки. Многовековой антагонизм между профессиональными врачами и едва образованными фельдшерами, которым теперь дозволялось исполнять многие функции врачей, вспыхнул с новой силой. Он, кстати, прекрасно изображен в чеховском рассказе «Хирургия» (написанном в 1884 году, что называется, «на живом материале»), где полуграмотный фельдшер, не умеющий вырвать больной зуб у деревенского дьячка, выведен с максимальным презрением: «…фельдшер Курятин, толстый человек лет сорока, в поношенной чечунчовой жакетке и в истрепанных триковых брюках. На лице выражение чувства долга и приятности. Между указательным и средним пальцами левой руки — сигара, распространяющая зловоние».
Раздражение Антона Павловича можно понять: самоуверенные выскочки-фельдшеры, дорвавшись до «медицинской власти», не только совершали врачебные ошибки, но и дискредитировали работу врачей. Но, с другой стороны, для простых крестьян даже такая медицина была лучше, чем никакой. А с появлением систем переподготовки и периодических изданий по медицине (в конце XIX века для фельдшеров в России издавалось несколько профессиональных журналов) грамотности у них ощутимо прибавилось. И к началу XX столетия, когда в России уже действовало более 27 фельдшерских школ, фигура фельдшера в глазах широкой общественности перестала быть комической. А скоро в ней начали видеть и героические начала.
Виной всему, разумеется, Первая мировая война. Без повседневного труда фельдшеров она унесла бы во много раз больше жизней, и их подвиг теперь ценился едва ли не сильнее, чем солдатская доблесть. В фельдшеры, в санитары и в медбратья шли молодые люди из богатых семей, художники, философы, поэты. Например, Николай Бруни, сын академика Императорской академии художеств, год отработал помощником хирурга в медицинском эшелоне. Но, конечно, одним из самых знаменитых фельдшеров (вернее, медбратьев — они во время войны нередко исполняли обязанности фельдшера, проводя хирургические операции) стал Александр Вертинский, ушедший добровольцем на фронт Первой мировой.
Работа Вертинского в 68-м санитарном эшелоне, курсировавшем между линией фронта и тыловыми госпиталями, обросла множеством пронзительных легенд, к созданию которых великий артист и сам приложил руку. Судя по его воспоминаниям, он явно гордился этими страницами своей биографии, хотя в качестве медбрата проработал лишь несколько месяцев, с осени 1914-го по январь 1915-го (потом вернулся в Москву, и там началась его стремительная эстрадная карьера). Но, по его утверждению, за этот срок, согласно учетным записям, он совершил 35 тысяч перевязок.
35 тысяч за несколько месяцев? Это кажется невозможным. Но, похоже, как-то так и было на самом деле:
«Двое суток я не смыкал глаз. Немцы стреляли разрывными пулями, и ранения почти все были тяжёлыми. А на перевязках тяжелораненых я был один. Я делал самую главную работу — обмывал раны и вынимал пули и осколки шрапнели. Мои руки были, так сказать, «священны» — я не имел права дотрагиваться ими до каких-либо посторонних вещей и предметов. Каждые пять часов менялись сёстры и помощники, а я оставался. Наконец приток раненых иссяк. Простояв на ногах почти двое суток, я был без сил. Когда мыл руки, вспомнил, что давно ничего не ел, и отправился внутрь оранжереи, где было помещение для персонала. Раненые лежали как попало — на носилках и без, стонали, плакали, бредили. В глазах у меня бешено вертелись какие-то сине-красные круги, я шатался как пьяный, мало что соображая. Вдруг я почувствовал, как кто-то схватил меня за ногу. — Спойте мне что-нибудь, — попросил голос. Я наклонился, присел на корточки. Петь? Почему? Бредит он, что ли? — Спойте… Я скоро умру, — попросил раненый. Словно во сне, я опустился на край носилок и стал петь. Закончил ли я песню — не помню. Утром мои товарищи с трудом разыскали меня в груде человеческих тел. Я спал, положив голову на грудь мёртвого солдата».
Эта история — с песней для умирающего — повторилась вновь спустя ровно 80 лет, когда Юрий Шевчук пел свою «Осень»:
«В больничном подвале, в Грозном, где одуревшие от недосыпа и криков раненых несколько хирургов и медсестер, вливая медицинский спирт в черные пасти солдат, на плащ-палатках резали, кромсали порванные конечности и животы… Подошел ко мне десантник и шепотом: «Брат помирает, вас просит…». Пробираясь к выходу, заваленному носилками с ранеными, по скользким от грязи и крови ступеням, вижу у дверей лежащего молодого парня, уже белого от потери крови, с оторванными ногами. Он смотрел на меня и, превозмогая боль, застенчиво, как бы извиняясь: «Спойте «Осень», пожалуйста, я на выпускном в школе ее недавно слушал…». Сглатывая все дерьмо, что у меня накопилось, я пел… пел… К концу третьего куплета он умер…».
Так повторяется все в этом мире. Война, кровь, бессмысленная смерть. И отчаянные попытки спасти жизнь человека. Но звания «фельдшер» в армии нет уже более 80 лет. Теперь это лейтенанты, прапорщики, рядовые медицинской службы. Фельдшеры — они в «штатской» жизни. «Скорая помощь», помощники врачей, медперсонал больниц. И то — только в России. В Европе слово «фельдшер» давно уже звучит архаично. Там — парамедики, ассистенты…
А все-таки суть от этого не меняется. На Западе и на Востоке, в Израиле и в Палестине, в России, в Америке, в Украине все они каждый день ведут отчаянное сражение со смертью. Им некогда разбираться, кто прав, а кто виноват, кто герой, а кто злодей. Они — по эту сторону жизни. И в случае чего они сделают все, чтобы ты тоже оказался на их стороне.
Жить будешь — и ладно.
