Рождение и смерть «Сибирской газеты»
Автор: Андрей Филимонов
Два человека делали одно дело. Первый издавал газету, второй был её главным редактором. Судьбы их сложились по-разному. Издатель был удостоен лавров «сибирского просветителя», его именем названы улицы, библиотеки и дома культуры. Редактор сгинул в подвале ЧК и при советской власти считался «контрреволюционером» и «сибирским сепаратистом». Петра Макушина (издателя) и Александра Адрианова (редактора) объединила «Сибирская газета» — первое независимое СМИ Томской губернии, первый номер которого вышел в день цареубийства, 1 марта 1881 года. Власти сразу же усмотрели в этом «злой умысел».
«Совпадение выхода первого номера газеты с событием первого марта в Петербурге навело местного жандармского полковника Александрова, имевшего (по своей непредставительной фигуре) кличку Сморчок, на мысль произвести секретное расследование, не было ли в редакции уговора ознаменовать цареубийство выпуском первого номера „Сибирской газеты“…» — вспоминал Макушин.
Перепуганные чиновники не могли поверить в простую случайность, хотя разрешение издавать газету было получено ещё 5 февраля, когда абсолютно никто, включая жандармское управление, не подозревал о том, что произойдет в Петербурге через три недели. Конспирология, как это часто бывает, победила здравый смысл, и к «Сибирской газете» с самого начала приклеился ярлык «нежелаемого либерального направления». Согласно Гегелю, бюрократия своими решениями определяет судьбы граждан. Редакции «Сибирской газеты» ничего не оставалось, кроме как следовать предначертанию судьбы.
«Пробелы, составляя косвенный протест против цензуры, не допускаются»
По сведениям томской исследовательницы Наталии Жиляковой: у газеты было два цензора — злой и добрый. В роли доброго выступал губернатор Василий Мерцалов. Он в молодости сам занимался журналистикой и сочувственно относился к попыткам пишущей братии изменить жизнь силой печатного слова. С другой стороны, как чиновник, он должен был охранять существующий порядок — в первую очередь, от той самой пишущей братии.
Злой цензор, вице-губернатор Гиляров, зверски кромсал гранки «Сибирской газеты» во время отсутствия своего шефа и от всей души ненавидел независимую журналистику, считая, что ей занимаются господа с раздутым самомнением, не любящие свою родину и государя императора. В чем-то он был, конечно, прав. Чего стоит одно только высказывание главреда «Сибирки» Александра Адрианова: «Куда только ни направит свое дыхание наша власть, там обязательно и мухи дохну» — свидетельствующее о явном недостатке уважения и лояльности.
В общем, томские цензоры и журналисты испытывали такую же взаимную антипатию, как и столичные представители этих профессий. Просто в Томске нравы были по-сибирски грубоватые.
Когда весной того злосчастного 1881 года губернатор Мерцалов уехал из города ревизовать свое хозяйство, его заместитель засучил рукава и вооружился красным карандашом. Из 11-го (майского) номера «Сибирской газеты» Гиляров вычеркнул почти половину материалов. В те годы в газете сотрудничал сосланный из Петербурга либеральный адвокат Евгений Корш, который поддерживал революционеров из «Народной воли» и помогал террористке Вере Засулич уехать в эмиграцию после оправдания ее судом присяжных.
В своих воспоминаниях Корш описал «бесчинства» томского цензора:
«Гилярову не понравился циркуляр нового министра внутренних дел графа Игнатьева; из телеграфного изложения этого циркуляра были вычеркнуты слова о том, что «правительство предоставит надлежащие свободы» общественным силам участвовать в искоренении крамолы; что «права дворянства, земства и городских сословий останутся неприкосновенными» и что «крестьяне получат возможное облегчение от тягостей, улучшение их общественного устройства и хозяйственного быта». Далее из официального отчета о судебном заседании по делу 1 марта, перепечатанного из «Правительственного вестника», в показании подсудимого Желябова Гиляровым были вымараны слова: «Я долго был в народе, работал мирным путем, но вынужден был оставить эту деятельность по той причине, на которую указал подсудимый Кибальчич». Описание казни осужденных, взятое из газеты «Порядок», также было урезано».
Сам цензор объяснял свои действия тем, что он, как представитель власти, лучше газетчиков знает, для чего нужна «местная печать»:
«…был я, может быть, строгим цензором-губернатором, но действовал по долгу службы, совести и крайнему разумению, а мое разумение приводит к тому заключению, что газеты и газетки, в коих много пустого либерализма и мало истинного патриотизма, как змеи и змейки, шипя, не ужалят, если только вовремя крепко будут ущемлены или вовсе уничтожены. Местная печать полезна, когда она правдиво излагает местные порядки, указывает на лучшее в России, чего нет еще в Сибири, а не пустословит о вреде педагогических инспекторов, о мировых задачах и общем переустройстве».
В ответ редакция «Сибирской газеты» сделала то, что позже войдёт в канон истории российской цензуры. Был подготовлен номер с «пробелами» на месте вычеркнутых статей. Читателю давали понять, какой объем текста был изъят. Этот приём делал цензуру грубым и зримым фактом. Но даже такая версия 11-го номера до читателей не дошла. Гиляров «отказал в выдаче билета на выпуск газеты в таком виде». Запрещались не только материалы, признанные «неприемлемыми», но и сама демонстрация того, что материалы были изъяты. Редакция телеграфировала министру внутренних дел и получила ответ: «пробелы», составляя косвенный протест против цензуры, не допускаются». Отсутствие текста, как знак вмешательства цензуры, могло встревожить читателя одним только намеком на существование недозволенного. По понятиям российской бюрократии, не допускалось информирование общества о действии цензурного механизма.
Полученный из Петербурга ответ сотрудники «Сибирской газеты» расклеили по улицам Томска в виде листовок, из которых граждане могли узнать, что цензура запрещает даже пустоту на месте запрещенного текста. Благодаря этой акции новая газета сразу запомнилась и полюбилась читателям. Несмотря на фактическую гибель 11-го номера число подписчиков макушинского издания росло и уже к середине первого года существования «СГ» перевалило за тысячу человек. Для Макушина это была отличная новость. Он не был абстрактным просветителем «народных масс», как его представляли в советское время, когда не принято было говорить о деньгах. Петр Макушин занимался бизнесом, который он вел примерно так же, как его современники на Западе — либеральный медиа-магнат Джозеф Пулитцер в США или Леопольд Зоннеман в Германии. Макушин по кирпичику собирал свой холдинг, стараясь максимально расширять клиентскую базу.
«Если вы были бы типичным томским служащим того времени, то день вы бы начинали с газеты „Сибирская жизнь“ Макушина, из которой узнавали, в том числе, новости о книжных новинках в книжном магазине Макушина (за неимением видео — это единственное медийное развлечение). Ваши дети, вероятнее всего, ходили бы в начальное училище, построенное за счет фандрайзинга, организованного Макушиным, и оснащенное оборудованием из торговой сети Макушина. Кстати, учебные принадлежности ваших детей, ваши письменные принадлежности для работы, скорее всего, тоже были бы из магазинов Макушина. А еще на выходных можно сходить в Народный дом (где был театр) — естественно, тоже макушинский», — такой образ издательской «империи» Петра Макушина рисует издание «Сибирь.Реалии».
Бизнес начинался с библиотеки. В 1870 году Макушин открывает у себя дома в Томске первую частную публичную библиотеку. Книги он выписал из Москвы и Петербурга на 300 рублей в рассрочку, для пользователей ввел абонентскую плату: 10 копеек в месяц. Через полгода у него было 73 подписчика, через год — больше сотни, и библиотека начала окупаться.
Следующий шаг — открытие книжного магазина. Макушин берёт 5 тысяч рублей взаймы у купца Петра Михайлова, едет в Москву за товаром и 19 февраля 1873 года открывает магазин «Михайлов и Макушин», который считается первым книжным в Сибири. Столичные издатели делают сибирскому книготорговцу оптовую скидку 20–30%; в Томске книги продаются примерно по московским и петербургским ценам с учетом расходов на доставку. Первую партию удается распродать за четыре месяца; на следующей поездке в Москву обороты растут кратно за счёт кредита у издателей.
Третий шаг — своя газета, которая становится «позвоночником империи». За счет рекламы в «Сибирской газете» растет число покупателей в книжном магазине, где продается «Сибирская газета». Типография увеличивает объемы производства и печатает также билеты, этикетки, тетради и учебники для школ, где подрастают новые читатели и покупатели. Просвещение — это бизнес, и Макушин был первым сибиряком, реализовавшим просвещенческую бизнес-модель.
В середине 1880-х его газета переживает расцвет. В ней работают лучшие перья Сибири, а также ссыльные интеллектуалы-публицисты — Феликс Волховский, Дмитрий Клеменц и Александр Кропоткин (брат знаменитого анархиста). На страницах СГ публикуются писатели Короленко, Станюкович и Успенский. Газета печатает очерки и рецензии, статьи по истории, этнографии и экономике Сибири. Из номера в номер идут дискуссии об отмене уголовной ссылки в Сибирь, о земстве в Сибири, о переселенческом вопросе. Также разбирается и подвергается критике проект Транссибирской магистрали. Выражая мнение старших товарищей областников, Александр Адрианов пишет о том, что Сибири нужна не магистраль с запада на восток, а сеть широтных дорог с юга на север. Всё это страшно раздражает власти. Томский губернатор Красовский требует от «Сибирской газеты» соблюдать «баланс положительных и отрицательных публикаций», на что Адрианов отвечает довольно высокомерным отказом: «Наша газета принципиально-оппозиционная… [согласившись на ваши условия] мы введем в заблуждение обывателя». Губернатор нажаловался в Петербург, и в 1888 году газету закрыли. Формально это была «приостановка» деятельности, подобному административному наказанию на 8 и 4 месяца редакция подвергалась уже дважды за время своей недолгой истории. Но на этот раз всё оказалось серьезно. Редакции не прислали официального приглашения на «событие века» — торжественное открытие Томского университета 22 июля, а сотрудников, самовольно явившихся на торжество, попросили удалиться.
«Последний, смертельный удар «Сибирской газете» был нанесен попечителем учебного округа В. М. Флоринским, заявившим министру внутренних дел, что при существовании «Сибирской газеты» он не ручается за спокойствие студентов в открываемом в Томске университете», — вспоминал Макушин.
Через несколько дней после открытия университета редакция была извещена о приостановке газеты. Но даже «строжайшая из предупредительных мер — приостановка газеты на 8 месяцев — не удовлетворила ни Департамент полиции, ни Министерство просвещения. В январе 1889 года полиция вновь ходатайствует о запрещении томского издания, и 24 января совет трех министров, «обсудив общее направление издаваемой в Томске «Сибирской газеты» и находя его безусловно вредным, определяет: прекратить вовсе издание этой газеты».
Так было закрыто первое частное СМИ в Томске, просуществовавшее восемь лет и за это время успевшее стать важным фактом регионального самосознания Сибири.
Судьба разночинца или серый кардинал областничества
Александр Адрианов происходил из семьи священника, так же как Николай Чернышевский и другие разночинцы, во второй половине XIX века колебавшие основы самодержавия.
Окончив Тобольскую гимназию, Адрианов поступил в Петербургский университет, где учился на императорскую стипендию.
В студенческие годы он вошёл в круг областников, через Николая Ядринцева познакомился с Григорием Потаниным, который взял его фотографом в этнографическую экспедицию по Монголии. Однако этнографа и археолога из Адрианова не получилось. Журналистика привлекала его больше, чем наука. По собственному признанию, он всегда чувствовал «патологическую зависимость от издательства газет и публичных высказываний». Незадолго до расстрела, на допросе в ЧК, Адрианов сформулирует свою позицию: «работу в газете я считаю методом политической борьбы».
Самой тяжелой и продолжительной в его жизни была борьба с цензурой. Чиновника с красным карандашом Адрианов награждает презрительными эпитетами вроде «наш цензор Петухов — вечно пьяное развратное животное» и т. п. Сначала в Иркутске, где он редактировал газету «Сибирь», потом в Томске, куда его пригласил Петр Макушин, Адрианов борется за свободу слова и печати, скандалит и портит отношения со всеми государевыми людьми, от губернатора до полицмейстера. Он даже с коллегами по этому вопросу непримирим. В одном из писем Потанину он жалуется на Макушина, опасавшегося, что острое перо Адрианова доведет газету до закрытия: «ко всякой резкой фразе придираются, требуют заменить одно слово или выражение другим и т. д. Мое сибирское обозрение пощипано порядочно домашней цензурой, но… (смотрите, это сор из избы — секрет, между нами) дело поправится…»
Однако дело не поправилось. После закрытия «Сибирской газеты» Адрианову пришлось уехать из Томска, так как за ним был установлен негласный надзор полиции, и переехать в Енисейскую губернию, где удалось поступить на службу «акцизным чиновником». Параллельно Александр Васильевич продолжал заниматься археологией (раскапывал курганы) и журналистикой (первым написал о Тунгусском метеорите прямо в день его падения — правда, перепутал примерно всё и даже место падения указал на пару тысяч километров южнее, но в газетном деле важно только одно — быть первым):
«Подходивший, во время падения метеорита, к разъезду поезд настолько был поражен необычайным гулом, что был остановлен машинистом и публика хлынула к месту падения далекого странника. Но осмотреть ей метеорит ближе не удалось, так как он был раскален. Впоследствии, когда он уже остыл, его осмотрели разные лица с разъезда и проезжавшие по дороге инженеры и, вероятно, окапывали его. По рассказам этих лиц, метеорит почти весь врезался в землю — торчит лишь его верхушка; он представляет каменную массу беловатого цвета, достигающую величины будто бы 6 кубич. сажень. Вот переданное мне известие, которое я, как говорится, отдаю за то, за что купил сам». А. В. Адрианов. «Пришелец из небесного пространства». «Сибирская жизнь», Воскресенье, 29 июня (12 июля) 1908 года.
Вскоре Адрианов по приглашению Макушина возглавит в газете раздел общественной жизни. И в 1913 году попадет в очередной скандал, опубликовав заметку о забастовке служащих в конторе сибирского олигарха Александра Второва. Заметку признают клеветой и социалистической пропагандой, и Адрианов отправится в ссылку в Минусинск, где подобьет местную интеллигенцию на издание оппозиционной газеты «Минусинский край». За это его сошлют ещё дальше — в село Ермаковское, где нет ни интеллигенции, ни оппозиции. В ссылках Александр Адрианов «проводит время» до самой Февральской революции 1917-го, которая освобождает его вместе с другими узниками совести.
Вернувшись на пост редактора «Сибирской жизни», Адрианов не испытывает чувства признательности по отношению к новой власти и критикует ее весьма резко: «Мы, действительно, живем под знаком всяческих „свобод“ — свободы совершать убийства… свободы лгать… свободы бесчинствовать… арестовывать кого вздумается». За это в Томске против «Сибирской жизни» организуется бойкот со стороны «прогрессивных сил», на что Адрианов отвечает в своей бескомпромиссной манере: «бойкот „Сибирской жизни“ — это пустые слова! Только насилие… способно прекратить существование газеты».
И насилие не заставляет себя долго ждать. Большевики закрывают «Сибирскую жизнь» в январе 1918 после отказа Адрианова «согласовывать публикации», т. е. принять условия красной цензуры. Но через несколько месяцев восставшие чехословаки прогоняют советскую власть, и летом 1918-го Адрианов возвращается в политику — он снова главный редактор и к тому же депутат Сибирской думы, один из лидеров фракции областников (его называют «серым кардиналом областничества», управляющим фракцией от имени старого и больного Потанина). В своем новом качестве Адрианов конфликтует уже с Временным Сибирским правительством. На последнем заседании Сибирской думы в ноябре 1918 года он протестует против действий Николая Авксентьева, председателя Временного Всероссийского правительства, специально прибывшего в Томск для роспуска думы. Когда депутаты думы дружно поднимаются с приветственными криками «Да здравствует Авксентьев!», Адрианов демонстративно садится и не встает до тех пор, пока министр-председатель не покидает зал заседаний. Биография Адрианова как профессионального оппозиционера просто идеальна: нет ни одного политического режима, с которым он не поссорился. Потому что все режимы требуют (или ждут) лояльности от его газеты, а он сохраняет верность идеалу свободы слова.
Развязка наступает с крахом Колчака в декабре 1919 года. За неделю до второго пришествия советской власти Адрианов завещает Томскому университету свою этнографическую коллекцию, объясняя это угрозой физического насилия: «учитывая… тревожное состояние… возможность каких-либо эксцессов… может пострадать… имущество… и сама жизнь».
В своем дневнике он описывает последний рабочий день «Сибирской жизни»: «Несмотря на протесты домашних, на требование их не выходить из дому, я пошел около 10 ч. утра в редакцию… Здесь никого из сотрудников не застал, но тотчас же стало ясно, что номер надо выпустить. Послал записку П. А. Рыбкину с приглашением его в редакцию к исполнению обязанностей, послал и к И. А. Иванову приглашение, а затем сдал в набор что было готового… Около пяти часов вечера состоялось наше заседание в весьма неполном составе, собралось всего 7 чел., т. е. менее половины. К 6 час. заседание кончили, решив прекратить временно издание „Сиб. Жизни“ при невозможности продолжать его при создавшихся условиях… Дома у меня обрадовались приходу моему, а еще более тому, что я не буду больше ходить в редакцию…».
20 декабря 1919 года Адрианова арестовали через два дня после выхода последнего номера. В марте 1920 года «Знамя революции» публикует расстрельный список, в котором фамилия непокорного редактора стоит первой.
Как советская власть признала Макушина миллионером
«Послеоктябрьская» судьба Петра Макушина может показаться благополучной лишь на фоне трагической участи Александра Адрианова. Осень 1919 года, незадолго до своей гибели, верховный правитель Колчак присвоил Макушину звание Почетного гражданина Сибири «в ознаменование долголетней общественной деятельности и особо выдающихся заслуг, оказанных им населению Сибири в деле просвещения». Всего через несколько месяцев это звание приобретает характер «отягчающего обстоятельства» после того, как в Сибири установлена советская власть. Весной 1920 года магазины Макушина национализированы. Самого Петра Ивановича арестовывают в Иркутске, но вскоре отпускают. Он пишет: «Коммунистическое движение было принято мной как покушение на основы общественного строя, ведущее государство к обнищанию и разрушению». Летом 1920 он возвращается в Томск, где ему вручают перечень отнятого у него имущества: магазин, библиотека, типография, дом, складские помещения. Советская власть оценивает активы Макушина «в миллион рублей». При этом «миллионер» ведет нищенское существование. В качестве милости ему предлагают работу в Сибгосиздате, образованном из его собственной книжной сети. Бывший владелец должен наладить снабжение магазинов «пролетарскими книгами». Макушин соглашается, у него нет выбора.
В 1924 году он пишет в Сибревком заявление, где называет Октябрь «государственным переворотом», который «пресек выполнение всех его проектов», и просит возродить Народный университет с добавлением «народной консерватории». Через полтора года он умирает, не дождавшись ответа. В своем завещании он распорядился об установке на своей могиле памятника необычного вида: электрическая лампочка венчает вертикально стоящий железнодорожный рельс. Во времена Макушина и то, и другое считалось символом прогресса.
Могила просветителя находится во дворе Народного дома (в советское время получившего название «Дома науки»). На надгробной плите надпись: «Ни одного неграмотного».
