Электрический ветер
История Анатолия Уфимцева, «русского Николы Теслы»
Автор: Сергей Ташевский
В феврале 1931 года (то есть 95 лет назад) недалеко от центральных улиц Курска, в деревянной слободе, где стояли двухэтажные усадьбы, появилось необычное сооружение — огромный ветряк на 40-метровой мачте. Его в те времена было видно почти из любого района города. Но среди горожан он большого фурора не вызвал, поскольку все знали, что эта необычная ветряная мельница построена во дворе у самоучки-изобретателя Анатолия Уфимцева. Подумаешь, ветряк! Известный человек, к нему сам Максим Горький в гости ездит. Пусть себе балуется.
Само собой, ветряк во дворе Уфимцева был не для баловства, а для производства электроэнергии. Так и подмывает сказать, что это был первый в мире ветрогенератор, прообраз сотен тысяч современных «ветряков», которыми истыкана вся Европа и другие континенты. Но нет, конечно. Ветрогенератор изобрел еще в конце XIX столетия профессор Джеймс Блит из Шотландии, и к тому моменту, когда «мельница» Уфимцева дала ток, в Европе их можно было насчитать не одну сотню. А в Америке и вовсе тысячи — там фирма Jacobs Wind в штате Миннесота снабжала ветровыми генераторами всех желающих фермеров. И все-таки «мельница» Уфимцева была необычной. Как, впрочем, и сам изобретатель, про которого в Курске (да и не только в Курске) ходило тогда множество историй и легенд.
Родился он в 1880 году в той самой деревянной усадьбе, которую позднее «электрифицировал» с помощью своего ветрогенератора (и она сохранилась до сих пор, теперь там дом-музей Уфимцева). Отцом его был районный землемер Георгий Уфимцев, а матерью — София Уфимцева, в девичестве Семенова. Собственно, матери и принадлежал дом, а также все, что его наполняло: изящные венские стулья, потертый диван, обширная научная библиотека и таинственные медные приборы с линзами, складированные на пыльном чердаке. Все это осталось от деда Анатолия, астронома-самоучки Федора Семенова, который еще в начале XIX столетия (разумеется, без всяких компьютеров и арифмометров) рассчитал таблицу солнечных и лунных затмений на широте Курска на два столетия вперед. Весьма наглядно обогнав таким образом свое время, дед был удостоен Золотой медали Русского географического общества, но денег для семьи не заработал и вскоре после награждения почил в Бозе, оставив родственников с одними долгами. Правда, улицу, где стоял дом и откуда он смотрел в редкие погожие вечера на звездное небо, курские власти назвали позднее Семеновской — в честь самодеятельного астронома. Но все-таки не удивительно, что его дочь предпочла выйти замуж за практического, «твердо стоящего на земле» человека прямо-таки противоположной профессии. То есть за землемера.
А все-таки их сын, Анатолий, характером пошел явно не в отца, а в деда. С детства он перебирал на чердаке тяжелые тубусы телескопов, играл с линзами и штативами, пытался собрать какие-то собственные аппараты неясного назначения. Дедова библиотека, особенно книги по физике и химии, тоже пошла в ход. После начальной школы Уфимцева отправили в курское реальное училище (имени Кутузова, вполне себе престижное заведение), но с его «научным багажом», почерпнутым из дедовой библиотеки, он там откровенно скучал. И физику, и химию в 16 лет Уфимцев знал не хуже, а может быть, и лучше своих учителей. Особенно в смысле практического применения этих наук. Зато в училище у него появилось множество друзей, с которыми он прогуливал уроки и устраивал (порой довольно небезопасные) эксперименты. Взрывы, «дымовые завесы» и так далее…
Впрочем, в России конца XIX века и без их опытов стояла одна большая «дымовая завеса» революционных идей, а курское училище было известным их рассадником. К моменту, когда там учился Уфимцев, как раз стали входить в моду прокламации социал-демократов, и Анатолий принимал участие в их распространении. Для печати изобрел самодельный «множительный прибор», «электронное перо», которое работало быстро и надежно. Но этого ему и друзьям уже казалось мало. Хотелось каких-то «больших» дел. А особенно нравилась идея что-нибудь взорвать. Что поделать, подростки!
Однако сердца у них, очевидно, были добрые — убивать (и даже случайно поранить) никого не хотели. Поэтому решили совершить символическую акцию: взорвать церковную святыню. А именно, икону Знамения Богородицы (знаменитую, чудотворную!) в Знаменском соборе Курска. Про эту икону знала вся Россия, причем не только «богомольная», но и интеллигентская — ведь именно ее несут на знаменитой картине Репина «Крестный ход в Курской губернии», ставшей своего рода «визитной карточкой» художников-передвижников. Так что взрыв в храме должен был прозвучать на всю страну.
Не то чтобы Анатолий в свои 17 лет был убежденным антиклерикалом и атеистом (говорят, в детстве сам охотно участвовал в этом ежегодном крестном ходе, причащался, исповедовался как все). Но, вероятно, соблазн изготовить «адскую машину» и стать причастником революционного события оказался сильнее. И он принялся за дело.
Вечером 7 марта 1898 года во время службы один из друзей Уфимцева принес в собор и положил прямо у иконы небольшой холщовый сверток. Бомбу, в которой было 500 граммов динамита, и часовой механизм со взрывателем. Никто не придал этому значения — разнообразные «дары» клали к иконе целый день. Одним пакетиком больше — какая разница? Взрыватель Уфимцев установил на половину второго ночи — на время, когда в храме точно никого не будет. И ровно в 1:30 8 марта бомба сработала.
От взрыва в соборе выбило двери и окна, переломало всю церковную утварь. Очевидцы вспоминали: «Внесли фонари, стали зажигать свечи, но они гасли от массы густого и едкого дыма. Весь обширный собор был засыпан обломками штукатурки, дерева, лепнины, материи… Стена дала трещину. Массивный подсвечник на 150 свечей — погнут и исковеркан…». И только икона уцелела.
Взрыв поломал ее оклад, но на самой доске не оказалось ни царапины. Чудо? Конечно, чудо. И об этом чуде сразу заговорила вся Россия. Спасение чудотворной иконы стало даже темой стихотворения «Знамение» Владимира Соловьева, которое он написал прямо на следующий день, охарактеризовав бомбу Уфимцева как «змия тщетный яд». Не столь истово верующие граждане, особенно студенты и гимназисты, подозревали здесь подлог и распускали слухи, будто настоятель храма подменил уничтоженную икону копией. На самом деле все было проще: обычно сила взрыва уходит по пути минимального сопротивления — в стены, в пол, в массивные предметы. Надо было все-таки Уфимцеву лучше физику учить! Впрочем, к самой иконе он особой неприязни не питал. Просто хотел устроить взрыв, своего рода «акцию в храме». И акция, судя по реакции «общественности», удалась. Подрывников публично проклинали по всей России.
Про Уфимцева (у которого была репутация «хорошего мальчика из приличной семьи») никто не подумал. Друзей его тоже не заподозрили. Следствие продолжалось почти три года — никого найти не могли. И, вероятно, не нашли бы, если бы один из знакомых Уфимцева, которого арестовали совсем по другому «делу» (и, кажется, совсем в другом городе), вдруг не начал давать показания, чтобы скостить себе срок. Так никому не известный до сих пор Толя Уфимцев и попал в 1901 году на скамью подсудимых. И сразу стал знаменитостью.
Дело вышло шумным, «идейным», за ним следили все газеты. Впрочем, закончилось все либерально: поскольку на момент преступления Уфимцев и его друзья считались несовершеннолетними, в тюрьму их отправлять не стали. Отправили только в ссылку. Уфимцева направили на пять лет в Акмолинск (это в Казахстане, теперь столица — Астана, а тогда был маленький захолустный городок). Но пока шел суд, имя Уфимцева прогремело в газетах повсюду. И еще раз вдохновило другого знаменитого писателя — правда, не на стихи, а на пьесу.
Леонид Андреев, любивший всяческий социальный ужас, написал по мотивам прочитанных им газетных статей театральный сценарий «Савва» — как всегда, о тщете и бессмысленности жизни в России. «Савва» — это был главный герой, будто бы «списанный» им с Уфимцева. Существо странное, нигилистическое, праведно-злобное, желающее вырваться из обывательской трясины и потому взрывающее храмы и иконы. Но тщетно. В конце, разумеется, разъяренная толпа обывателей сама разрывает этого «демона революции» на кровавые куски.
Эту «веселенькую» пьеску в 1906 году Андреев, гостивший у Горького на Капри, показал великому пролетарскому классику — и тот поначалу пришел в полный восторг. «Из его последних произведений это — самое крупное и интересное!» — писал Горький своим издателям. — «Атеист Савва, герой пьесы — очень трагическая фигура. Она произведет оглушающее впечатление!». Он уже обещал везти пьесу в США, чтобы организовать постановку на Бродвее. И, вслед за Горьким, о «Савве» благосклонно заговорили все прогрессивные критики. Пьесу опубликовали сразу в Москве и в Берлине, ее начал ставить Мейерхольд, ею уже интересовались Станиславский и Немирович-Данченко. И тут — для пущего, кажется, фурора, ее еще и запретила цензура, так что Мейерхольду пришлось готовить премьеру в Финляндии, куда охотно устремились все российские театральные критики. Короче, планировался полный успех.
Но, на беду для Андреева, Горький так заинтересовался главным героем пьесы, что решил вступить в переписку с его прототипом. И переписка внезапно оказалась очень плодотворной — они буквально стали с Уфимцевым (который все еще отбывал ссылку в Казахстане), что называется, «друзьями в эпистолярном жанре». Потому что вместо «фанатика-антиклерикала» Горький обнаружил в своем корреспонденте не только вполне вменяемого, но и скромного, доброго, тонкого в суждениях человека. Нет, между андреевским Саввой и Толей Уфимцевым не было решительно ничего общего! И, перечитывая еще раз пьесу Андреева по дороге в Америку, Горький удивленно хмурил брови: «Боже мой! Какую же ерунду я сейчас читаю!». «Мне было грустно и досадно видеть, что Андреев исказил этот характер», — писал он в одном из письме в конце 1906 года.
Это его новое суждение очень скоро распространилось среди критиков. Теперь пьесу Андреева стало модным «наперегонки» ругать. Известный литературовед Овсянико-Куликовский вообще договорился до того, что увидел в пьесе художественное исследование по психопатологии в различных ее формах. Савва, писал он, «настоящий маньяк в психиатрическом смысле, с резкими признаками мании величия и психопатологической наследственности». Премьера пьесы в Финляндии и в Берлине фактически провалилась, через пару лет она и вовсе надолго сошла со сцены, а Леонид Андреев разочаровался в Горьком и заодно в революции.
Между тем человек, с которого был «списан» главный герой пьесы, тихо-мирно вышел на свободу и вернулся в родной Курск. Вернулся, откровенно говоря, настоящим романтическим героем. О взрыве, судебном процессе, пьесе Андреева и переписке Уфимцева с Горьким знали решительно все образованные жители города. А тут еще и сам Горький приехал к Уфимцеву в гости, угощался чаем и пробыл дня два или три — и этот факт не укрылся от внимания местных газетчиков. Короче говоря, Уфимцев неожиданно для себя стал настоящей городской знаменитостью, так что даже вечерами под его окнами собирались стайки робких поклонниц. И это не удивительно, ведь в то время он был невероятно хорош собой — настоящий 25-летний красавец-брюнет с высоким лбом, мечтательным взглядом и непростой судьбой…
Иных людей слава может быстро испортить, но Анатолий Уфимцев определенно был не из таких. Он вернулся из ссылки уже вполне состоявшимся человеком, профессиональным мастером-механиком (в Акмолинске у него была небольшая слесарная мастерская), и быстро нашел работу в родном городе. Сперва на заводе, потом открыл собственное дело. Буквально через несколько месяцев после возвращения он запатентовал свое первое изобретение — конструкцию уличного фонаря для городского освещения, и вскоре фонари, сделанные по его чертежам, появились в Курске и в Севастополе. Дела пошли на лад, его маленькая мастерская по ремонту патефонов, швейных машинок и другой техники пользовалась успехом у горожан, а сам Уфимцев продолжал «фонтанировать» новыми изобретениями. Всего за жизнь, говорят, он успел получить 68 патентов, среди которых были совсем курьезные — вроде «машинки для производства пельменей». Но было, конечно, и кое-что посерьезнее.
Заработав немного денег, в 1908 году он начал разработку собственных двигателей внутреннего сгорания — сперва простейших, работавших на керосине. Такие моторы тогда широко использовались в сельском хозяйстве — их устанавливали, например, на веялки. И моторы Уфимцева очень скоро стали в Курске популярны. Они были надежными, простыми и, главное, дешевыми. Настолько дешевыми, что приглянулись монахам Коренной пустыни (куда обычно ходил крестный ход с «недовзорванной» Уфимцевым иконой). Да, они знали, что это «тот самый» Уфимцев — но что с того? Ведь дешево и сердито! И изобретателя пригласили на три недели — пожить в монастыре, наладить моторы и обучить монахов ими пользоваться. Что он охотно и сделал, заработав таким образом неплохой капитал.
Между тем во всем мире начиналось повальное увлечение авиацией, и Уфимцева оно, конечно, не миновало. Он конструировал все новые и новые авиационные моторы (за один из которых даже получил в 1912 году серебряную медаль на Международной выставке воздухоплавания) и разрабатывал свои, весьма экстравагантные конструкции самолетов. Впрочем, в начале XX столетия еще никто толком не понимал, каким должен быть самолет — и Уфимцев, подобно сотням других изобретателей, дал волю фантазии.
Он придумал «сфероплан» — летающую машину с круглым крылом, и даже построил опытный образец, на который установил свой лучший 6-цилиндровый двигатель. Все было вроде бы хорошо — мотор ревел, пропеллер крутился, «сфероплан» мелко подпрыгивал. Но не взлетал. Не хватало подъемной силы. Подняться в воздух — в первый и в последний раз — этой машине удалось только во время урагана, который внезапно налетел на окрестности Курска в июле 1910 года. Он разрушил несколько сараев, два курятника и полностью уничтожил «сфероплан» Уфимцева, подняв его вверх и хорошенько стукнув о землю. От аппарата даже пропеллера не осталось.
Изобретатель сперва собирался его восстановить, но деньги кончились, а потом разразилась I Мировая война, и стало вообще не до того. В армию, впрочем, его не призвали — сказалась «политическая судимость». Но и к авиационной технике, которая в одночасье стала грозным оружием, Уфимцев как-то охладел. Теперь его интересовала другая, тоже модная тема — электричество. Именно тогда он и занялся проектами ветрогенераторов, но не простых, а — с аккумуляторами энергии, чтобы электричество от них можно было получать и в безветренную погоду.
В те времена аккумуляторные батареи были слишком дорогим удовольствием, но Уфимцев решил проблему накопления энергии проще — с помощью тяжелого маховика, который раскручивался «ветряком» и вращался в вакууме. Без сопротивления воздуха, на точно сбалансированных подшипниках, такой полутонный маховик мог крутиться неделями. А когда требовалось, он отдавал накопленную мощность, вращая генератор и вырабатывая ток.
Увлеченный своим проектом, Уфимцев как-то почти не заметил, что в России произошла революция, хотя о событиях в Петербурге и в Москве ему регулярно рассказывал Горький (они все эти годы переписывались почти каждый месяц). Но это оказалось очень кстати — Ленин придумывал план «ГОЭЛРО» с электрификацией всей России, и Уфимцев с подачи Горького охотно включился в его разработку, предложив покрыть всю страну своими ветрогенераторами. Видимо, Ильичу идея понравилась, и он распорядился выдать изобретателю три тысячи рублей казенных денег на опыты «с энергией ветра».
Однако работа шла медленно: в разрушенной революцией России исчезли самые элементарные инструменты, детали и приборы. Даже медную проволоку приходилось искать неделями. Поэтому строительство генератора растянулось почти на 10 лет. Первый ток «мельница» дала лишь в 1931 году, и хватало ее только на то, чтобы освещать усадьбу Уфимцева и пару соседних домов. Зато она действительно работала и тогда, когда наступало безветрие — «супермаховик» продолжал отдавать энергию многие часы. И, по идее, несколько десятков или сотен таких ветрогенераторов вполне могли бы заменить небольшую гидроэлектростанцию…
Но это уже никому не было нужно. Наступала эпоха сталинской индустриализации с гигантскими энергетическими проектами, подобными «Днепрогессу». Поэтому «ветряк» Уфимцева сохранялся в Курске только как технический курьез, да и сам его изобретатель (хоть и оставался городской знаменитостью) воспринимался скорее как чудак, навсегда отставший от времени.
Правда, его, как и раньше, поддерживал Горький. И не только деньгами. После своего возвращения в СССР пролетарский писатель еще несколько раз приезжал в гости к «поэту в области научной техники», как он называл своего друга, и пропагандировал в журнальных и газетных статьях его ветрогенератор. Но больше никому до изобретений Уфимцева дела не было. Как, впрочем, и до него самого.
И когда выяснилось, что в 55 лет у него запущенная форма туберкулеза, он остался с болезнью, так сказать, один на один. Возможно, Уфимцев сам не хотел обращаться к врачам или чего-то опасался — но про его последние дни и часы ходит страшноватая легенда. Будто бы он решил поставить на себе эксперимент и через шприц вколол себе в вену женское грудное молоко, потому как оно «имеет в себе жизненную силу». От этого, мол, и погиб. Но трудно, конечно, поверить, что человек, прекрасно знающий физику и химию, мог совершить такую смертельную глупость.
Скорее всего, инъекции себе Уфимцев действительно делал, но немного другие. Шел ведь 1936 год, и в моде был препарат «Гравидан», изобретенный неким Замковым, мужем скульпторши Веры Мухиной. Это была вытяжка из мочи беременных женщин, очень грубый гормональный стимулятор, который, как тогда считалось, «омолаживал» организм. На самом деле не омолаживал, а разрушал, как наркотик. Но этим странным веществом «лечились» тогда многие партработники и даже члены политбюро, например маршал Буденный. Пытался лечиться им и Горький, о чем наверняка не раз рассказывал Уфимцеву. Вот только был ли у Уфимцева доступ к «настоящему» гравидану (его тогда можно было достать только через спецбольницы ЦК) — неизвестно. Скорее всего, он использовал какой-то самодельный аналог, который его и убил…
Эта нелепая смерть, вероятно, удовлетворила бы Леонида Андреева, поскольку вполне подошла бы для персонажа его пьесы. Но все-таки Уфимцев не был сумасшедшим. Он просто был одиноким, романтичным, наивным, но и по-настоящему талантливым человеком. Его ветрогенератор еще много лет, почти до самой войны, продолжал надежно работать — и исправно снабжал электричеством несколько домов. Только в 1940 году там что-то сломалось и «мельница» остановилась. Она стоит там, в усадьбе Уфимцева, до сих пор как музейный экспонат, но все попытки восстановить ее так и не увенчались успехом. Как она вообще должна работать? Каких деталей там не хватает? Отчего бы в России не использовать такие ветряки? И почему почти все рассказы о русских изобретателях-самоучках кончаются одинаково печально?
Если бы мы знали ответы, это, наверное, была бы уже совсем другая страна.
