Нету времени объяснять. Просто сажай картошку!
Мифы и правда о «картофельных бунтах»
Автор: Сергей Ташевский
В учебниках истории бесконечно повторяется один и тот же анекдот про картофель и его «победоносное» введение на Руси: тёмный народ, суеверия, «чёртово яблоко», поп запретил, мол, в Библии не упомянуто, — ну и так далее. Картина подразумевается вполне себе умилительная: с одной стороны — просвещённое государство с картофелем в руках, с другой — дремучие мужики, отбивающиеся от полезного овоща как от нечистой силы. История смешная, поучительная и — почти целиком выдуманная.
Настоящая история картофельных бунтов 1834-1844 годов куда интереснее. И куда неудобнее для власти — тогдашней и последующих.
Начнём с главного мифа: когда государство принялось с энтузиазмом «внедрять» картофель в крестьянский быт, картофель в этом быту уже давно присутствовал. Александр Герцен, проживавший в вятской ссылке и наблюдавший события лично, написал в «Былом и думах» с характерной язвительностью: «Во многих казённых деревнях «земляные яблоки» саживались гораздо прежде картофельного террора, но русскому правительству то-то и противно, что делается само собой. Всё надобно, чтобы всё делалось из-под палки».
Слово «террор» в устах Герцена — не преувеличение, а точное описание административного стиля той эпохи.
Но давайте по порядку. Итак, картофель попал в Европу в середине XVI века на кораблях конквистадоров из Южной Америки, где местные жители употребляли его в пищу уже чуть не десять тысяч лет. Кое-где, говорят, индейцы даже считали картошку одушевленным существом и поклонялись ей как божеству. Но европейцы в этой картофельной религии сперва не разбирались и везли клубни в виде забавной диковинки. Поначалу картофель в Испании выращивали как экзотическое декоративное растение, причем он (и не без оснований) считался довольно ядовитым. И правда, сырые картофельные плоды и молодые клубни, содержащие ядовитый алкалоид соланин, для здоровья не безопасны. Лишь спустя два столетия во Франции энтузиасты доказали, что картофель может служить основой для многих блюд и крайне полезен против цинги. Его назвали «вторым хлебом» и начали высаживать где только возможно (как все это происходило во Франции — отдельная и довольно занятная история, мы еще к ней вернемся). Картофель оказался почти безупречной сельхозкультурой: не слишком требовательный к почве и солнцу, он давал стабильные урожаи и потому стремительно распространился по Европе, а затем объявился и в России.
Первые «картофельные опыты», разумеется, случились при Петре I, который вообще не мог обойти вниманием ни одну из заморских диковин. Но грядки, на которых выращивали клубни, ограничивались «аптекарским огородом» в Петербурге и интересовали лишь ботаников, писавших статьи «О разведении земляных яблок». Иногда блюда из картошки — чтобы удивить гостей — подавались в знатных домах. В деревнях же традиционно ели репу и горя с ней не знали. Но европейский опыт, что называется, «стучался в двери», и постепенно посадки картофеля стали расширяться, так что в некоторых крестьянских хозяйствах это «чертово яблоко» (его и правда так кое-где называли) вошло в привычный обиход. И правда, где это видано, чтобы русского крестьянина можно было напугать чем-то «чертовым»? Крестились, но сажали — и с удовольствием ели.
Уже в конце XVIII века «Хозяйственное описание Пермской губернии» фиксировало, что крестьяне употребляют картофель печёным, варёным, в кашах, делают из него с помощью муки пироги и шаньги — сибирские лепёшки с маслом. Это, заметим, была не какая-нибудь столичная кулинарная экзотика, а повседневная деревенская пища. И в той же Вятской губернии, по которой позднее прокатились «картофельные бунты», картофель давно уже выращивали на многих огородах, а о «традиционной» репе стали постепенно забывать.
Но прав был Герцен — русской власти всегда противно, если что-то делается по свободной воле, само собой. Надо обязательно вмешаться. И она — вмешалась.
В 1834 году кто-то из членов императорской семьи побывал во Франции, увидел размах, с которым французы сажают всюду картофель, и потребовал «ускорения» в России. Первыми жертвами этого ускорения и стали так называемые «удельные» крестьяне — то есть крепостные, жившие на землях, принадлежавших императорской фамилии. Департамент уделов разослал в их деревни предписание посеять картофель на «общественных запашках» — на случай неурожаев и для предотвращения голода.
Вроде бы цель благая — но исполнять этот указ стали чрезвычайно неуклюже.
От крестьян требовалось сделать все «сейчас и сразу» — то есть засадить все принадлежащие общине «общественные» земли картошкой вместо пшеницы. При этом посадочных материалов им никто не давал, и даже наоборот: по приказам местного начальства стали разорять частные огороды, в которых крестьяне уже выращивали картофель. За то, чтобы освободиться от «картофельной повинности», с многих землепашцев начальники требовали взяток. А надо сказать, что «удельные» крестьяне отличались от «помещичьих» большей независимостью и к такому произволу не были приучены. Поэтому очень скоро картофель стал для них символом угнетения, и по деревням даже поползли слухи, что посеявших его «запишут под барина», то есть переведут в частновладельческие крестьяне. Неудивительно, что во Владимирской и Вятской губерниях к осени вспыхнули волнения, которые не смогла подавить полиция, и пришлось задействовать войска. Кое-как зачинщиков изловили, судили военным судом и многих приговорили к наказанию шпицрутенами, плетьми и батогами (видимо, где что имелось в наличии). Так, на недолгое время, порядок восстановился.
Но это все были лишь семечки. Вернее, ботва.
Потому что 8 августа 1840 года, после того как в ряде губерний начался голод из-за гибели урожая озимых, Николай I решил, что «может повторить» — и издал указ: завести во всех казённых селениях общественные посевы картофеля, поощрять премиями хозяев, отличившихся в разведении «сего овоща», и раздать крестьянам специальные памятки о том, как его возделывать, хранить и готовить.
Казенных, то есть государственных крестьян в России тогда было во много раз больше, чем «удельных», так что масштабы внедрения картофеля выросли в разы. И так же многократно выросла административная нелепость этого процесса.
Хотя да, идея, в общем, была разумной. Голод случался, картофель реально помогал, премии и правда были предусмотрены. Но нет такой разумной идеи, которую российское государство не сумело бы испортить. Вот и здесь — дьявол, как обычно, крылся в деталях исполнения.
Циркуляр предписывал отдавать под посев специальные участки, а для их выделения требовалось одобрение крестьян на сельских собраниях (таков был порядок, утвержденный в 1837 году на самом «верху», благодаря знаменитым «киселевским» реформам). У «государственных» крестьян это была неотъемлемая часть их небольших свобод — решать подобные дела на сходе. И чаще всего они отказывались отдавать под картофель общинные земли. Но начальство — требовало. И тогда писари, старшины и волостные головы, от которых «сверху» требовали немедленного результата, начали фальсифицировать решения этих собраний, подделывая подписи без ведома крестьян…
Перечитайте этот абзац медленно. Государство требует отдать землю. Крестьяне законным образом отказывают на сходке. Чиновники подделывают протоколы. Крестьяне узнают об этом. И вот про этот момент историки говорят, что «тёмный народ взбунтовался из-за суеверного страха перед картофелем».
Да, некоторые слухи, разжигавшие бунт, кажутся теперь нелепыми — но их логика была абсолютно точной. В крестьянской среде говорили, что «Министер» прислал писарям много пудов денег, а взамен потребовал посеять картофель на свою пользу, а с женщин — взять по сто аршин тонкого полотна. Чиновники, мол, всё сделали втайне от государя. Конечно, эти детали выглядят полной ерундой, но суть дела была схвачена верно. Крестьяне не знали слова «фальсификация», но понимали, что их обманули.
А можно ли было поступить иначе?
Разумеется.
И здесь необходимо сделать отступление, чтобы перенестись примерно за полвека до этих событий, в западный пригород Парижа. Потому что именно там разворачивалась история, которую принято считать образцом просвещённого обращения с тем же самым картофелем. И ее главным героем был фармацевт и агроном Антуан-Огюстен Пармантье.
В юности с ним случилось событие, определившее всю его жизнь: он попал в прусский плен во время Семилетней войны и несколько лет питался картофелем — едой, которую пруссаки давали пленным и свиньям, не видя между ними принципиальной разницы. Пармантье вернулся из плена живым и здоровым, сделал из этого научный вывод и посвятил остаток жизни тому, чтобы накормить картофелем Францию. Парижский медицинский факультет в 1748 году запретил картофель на том основании, что он якобы вызывает проказу; Пармантье добился снятия запрета в 1772-м. Но снять запрет и убедить людей — не одно и то же. И Пармантье это понимал.
Он был человеком эпохи Просвещения, то есть верил в науку, прогресс и хорошо продуманную манипуляцию. Убедить дворянство он решил через королевскую чету: уговорил Людовика XVI носить в петлице камзола букетик цветов картофеля, а Марию-Антуанетту — украшать ими волосы. Законодатели моды немедленно подхватили тренд. Картофельный цветок стал светским аксессуаром сезона — хотя сам картофель всё ещё никто не ел.
С простым народом Пармантье поступил ещё изящнее. Король выделил ему большое поле в местечке Саблон, к западу от Парижа. Пармантье засадил его картофелем и распустил по окрестным деревням слухи, что на поле посеяно нечто чрезвычайно ценное. Охранявшим поле солдатам было велено пускать любопытных зевак — но брать за это деньги, чтобы всё выглядело естественно. Ночью сторожа уходили, позволяя людям «украсть» клубни и познакомиться с загадочным растением поближе.
Расчёт сработал безупречно: запретный плод сделал всё остальное. Урожай Пармантье собирал в присутствии знатнейших людей Франции, после чего устроил обед, все блюда которого были приготовлены из картофеля. Даже вино (вот ведь, вероятно, гадость!) было из картофельной вытяжки.
История красивая. И контраст с российским опытом разительный. Действительно, Пармантье не принуждал. Он не отбирал лучшие поля, не фальсифицировал протоколы деревенских собраний и не вызывал артиллерию. Он создавал желание. И французские крестьяне (которых, кстати, горожане тоже считали тёмными и суеверными) охотно крали картофель с охраняемого поля — потому что это было их решение, пусть и срежиссированное чужой хитростью. Разница между «украсть то, что хочется» и «принять то, что навязывают» — принципиальная, хотя в обоих случаях речь идёт об одном и том же клубне.
Но вернёмся в Россию. Масштабы картофельных бунтов, начавшихся в 1840 году, плохо укладываются в привычный образ «стихийного народного недовольства». Только в губерниях Севера, Приуралья, Среднего и Нижнего Поволжья восстало более 500 тысяч крестьян. Восставшие уничтожали посевы картофеля, избивали чиновников, самовольно переизбрали старост и старшин, нападали с оружием на карательные отряды. Вместе с русскими в движении участвовали мари, чуваши, удмурты, татары, коми. Это было самое крупное в российской истории крестьянское восстание после Пугачевского!
Конкретные истории, происходившие во время этих восстаний, не менее выразительны, чем статистика, и тоже в чем-то напоминают «Капитанскую дочку» Пушкина. Например, среди вожаков Нолинского уезда оказался 66-летний Ефим Калинин из деревни Калининской, которого крестьяне слушались беспрекословно. Поэтому, когда волостной заседатель Матушкин явился его арестовать, ничего из этого не вышло: возмущённые крестьяне сами схватили чиновника и отвезли его в соседнюю деревню, где к тому времени уже содержались под стражей захваченные старшина и староста. А в городе Долматове крестьяне схватили волостного голову, раздели и пытались утопить вместе с тремя писарями в реке. Утопить, правда, не утопили — народная юстиция, по всей видимости, сработала здесь только в воспитательных целях. Но далеко не везде писари и старосты выходили «сухими из воды».
Особенно — писари. На них в основном и обрушивался народный гнев. Оно не удивительно — появились они неизвестно откуда, щеголяли в красивых мундирах, расшитых золотом, и от крестьян воротили носы. Очевидно было, что они и есть главные инициаторы подлогов. Вот им и доставалось в первую очередь.
В некоторых местах писарям приходилось спасать свою жизнь, скрываясь от крестьян, как от татарского нашествия, в монастырях. Впрочем, не всегда это помогало — а порой даже вредило самим монахам. У Бажова, например, есть рассказ «Про «водолазов», в котором описана экзекуция, проводимая крестьянами над священством (будто бы участвовавшем в «подлоге» царского манифеста):
«Их, попов-то, испытать надо. А испытание тоже умеючи делать. Бить али там за волосья таскать никак не годится. Потому их сан препятствует. И надо их чистой водой испытывать. Спущать, например, в колодец, а еще лучше того прорубить на реке две проруби да на вожжах из одной в другу и продергивать. Продернуть и спросить: «Покажешь бумагу?» Ну, который не согласен, опять продернуть. Покажут тогда!
Вот они, старики-то наши, сговорились по деревням, сграбастали своих попов и повели их к речке испытывать. Ну, где речки маленьки, там в колодцах.
Вот с той поры у нас попов водолазами и зовут».
Разумеется, дошедший до таких «водяных ордалий» бунт вызвал немедленную реакцию правительства. Подавление было жёстким. Для усмирения крестьян применяли воинские команды с артиллерией, случались даже настоящие сражения. К примеру, в Пермской губернии в 1842 году произошло несколько столкновений, в которых было убито более 70 человек. Разумеется, государство в этих боях всегда побеждало. Зачинщиков бунта пороли, отправляли в Сибирь на каторгу, сдавали в рекруты. Но параллельно — и это деталь, которую обычно забывают — государство всё-таки пошло на уступки: обязательную общественную запашку картофеля отменили, часть земель вернули. Бунт, иными словами, сработал. Не полностью и не для всех — но крестьяне своего добились.
Вся эта схема, создающая для любого дела препятствия на ровном месте, воспроизводилась в российской истории с завидной регулярностью: властитель вроде бы хочет народу добра, придумывает разумную меру, спускает её по бюрократической вертикали, вертикаль доводит все до абсурда, народ бунтует, власть удивляется. От петровских бород до советской кукурузы — сюжет один. Никита Хрущёв, гнавший кукурузу в Заполярье, не читал донесений о картофельных бунтах. А зря: там было написано всё, что нужно знать о принудительном внедрении полезных культур. Но, впрочем, Хрущев, как и все российские правители, искренне считал, что народ понимает только язык принуждения. Так же считает и нынешняя власть, которая (хотя это может и самый мелкий ее грех) занята сейчас уничтожением скота. Все те же административные методы. И тот же идиотский результат.
Похоже, что лучшая власть в России — та, которая ничего не хочет и ничего не делает. Ведь, несмотря на весь чиновничий идиотизм, к концу XIX века Россия стала одним из крупнейших производителей картофеля в мире. Крестьяне выращивали его охотно, ели с удовольствием, гнали из него самогон с энтузиазмом. Никакого принуждения не потребовалось. Достаточно было оставить людей в покое.
Да где ж ее, такую власть, взять?
